И тогда я ее убила

— Какое имя указать? — спрашиваю я, будто собираюсь выписать чек.
— Если можно, напишите…
Ручка в ожидании зависает над страницей, готовая приступить к делу.
— …Беатрис.
Я вскидываю голову.
— …Пожалуйста, или даже «дорогая Беатрис»? Если можно, будет чудесно. Вы же не…
— Это ты?
— Что?
— Твоих рук дело?! — Я вскакиваю, опрокинув стол. Стопки книг рассыпаются, а я дрожащей рукой указываю на женщину. — Что тебе от меня надо? — кричу я, трясясь.
Это ужасно, но я ничего не могу с собой поделать. Фрэнки втискивается между мной и молодой читательницей, вид у которой совершенно перепуганный. Все в магазине перестали разговаривать и уставились на меня.
— Зачем ты так со мной?
Я как безумная отталкиваю Фрэнки, но он обеими руками держит меня за плечи, а потом, приобняв, увлекает прочь.
— Что происходит? Эмма, возьми себя в руки. Что с тобой?
Я оглядываюсь на женщину, та на грани слез, ее утешает подруга, сердито уставившись на меня. Теперь я уже не считаю, что она написала те отзывы. Наверное, ее и правда зовут Беатрис.
— Эмма, ответь мне!
Я не хочу отвечать, но он и сам может все выяснить. Лучше уж ему услышать мою версию. Я набираю в грудь побольше воздуха, говорю:
— Кажется, меня преследуют, — и ударяюсь в рыдания.
Фрэнки отводит меня в дамскую комнату, убедившись сперва, что там никого нет, и обнимает — крепко, сочувственно, ласково.
— Что значит «преследуют»?
— То и значит, — умудряюсь выговорить я, не переставая плакать. — Анонимные звонки, странные письма на электронку, всякие такие штуки. — Не хочется отправлять его прямиком на страничку книги на «Амазоне».
— В полицию заявила?
— Нет пока. Думаешь, надо?
— Да, конечно. И немедленно.
Вид у него сосредоточенный. Ясно, что он пытается найти способ как-то исправить ситуацию. Я с мольбой смотрю на него, и он кротко улыбается.
— Знаешь, говорят, пока тебя не преследуют, ты никто.
— Очень смешно, — отвечаю я и сморкаюсь в бумажный носовой платок, который он мне протягивает.
— Послушай, дорогая, такое постоянно случается. Твоя книга в списке бестселлеров. Я уверен, ничего опасного, просто фанат какой-нибудь. Перешли мне письма, взгляну на них, но на твоем месте я бы не волновался.
Я ничего не отвечаю. Ему-то откуда знать, опасно это или нет? Без сомнения, среди полицейских дел об убийствах много таких, про которые сперва говорили: «Я не стал бы слишком волноваться, скорее всего, это ерунда».
Он достает из кармана рубашки ручку, ищет в своей трубке номер телефона и пишет его на тыльной стороне моей руки.
— Запишись на прием. Доктор Кравен. Он самый лучший и позаботится о тебе.
— Фрэнки, я не уверена, что врач мне поможет.
— Эмма, ты ужасно выглядишь. У тебя стресс. Он выпишет тебе что-нибудь, чтобы справиться с тревогой. В любой ситуации себя надо беречь.
— Может быть.
— Уж поверь мне.
Фрэнки высовывает голову из дверей туалета.
— Горизонт чист. Я что-нибудь придумаю и извинюсь за тебя.
Он берет меня под локоть и быстро ведет прочь. Вокруг еще много народу, всем интересно, что будет дальше. Я не вижу женщины, на которую недавно наорала.
Столик уже подняли, а вот книг не видно. Наверное, устроители решили, что на сегодня хватит автографов.
Фрэнки ловко проводит меня через магазин, и вот мы уже снаружи, и он подзывает такси.
— Поезжай домой и отдохни, дорогая. Это приказ твоего издателя. А вечером позвонишь и скажешь, как у тебя дела.
— Спасибо, Фрэнки. Мне правда очень жаль, что так вышло.
— И свяжись с доктором, — велит он, прежде чем захлопнуть дверцу.
* * *
В такси я первым делом проверяю страничку «Амазона» и вижу, что те два комментария по-прежнему на месте. Потом, уже дома, проверяю еще раз. Новых записей не появилось, спасибо и на том. Я чувствую себя совсем больной.
Снова пишу в «Амазон». Если понадобится, я завалю их письмами и заставлю действовать. Потом опять пытаюсь дозвониться, но мне так и не удается выйти на живого человека.
Середина дня, и я поднимаюсь в спальню прилечь, поскольку не знаю, что еще можно сделать. Мне снится какое-то безумие, будто я падаю. То есть вначале я стою у гребня хребта, и нужно перебраться на другую сторону. Всем вокруг легко это удается, а у меня не получается. Чтобы перевалить через хребет, нужно подняться по очень длинной и очень ненадежной лестнице, которая упирается в дно ущелья. Я не понимаю, как другие с такой внешней легкостью справляются с задачей, ведь существует вероятность потерять равновесие и свалиться в ущелье, поэтому решаю остаться тут. А потом наклоняюсь и вижу на дне лежащее в луже крови изувеченное тело Беатрис.
 
Я просыпаюсь в холодном поту, закрываю руками лицо и издаю стон облегчения, ведь все это оказалось лишь ужасным сном, и на миг жизнь опять прекрасна. А потом я вспоминаю.
Господи, что теперь со мной будет?
Свет тускнеет, день клонится к вечеру. Скоро вернется Джим, нужно спуститься в кухню и приготовить ужин для наших гостей.
А я так устала! Заставляю себя встать, и в конце концов мне удается спустить ноги с кровати. Голова кружится, поэтому я сижу еще некоторое время. Звонит телефон, я вскакиваю в надежде, что из «Амазона» хотят сообщить об улаженной проблеме, но это, оказывается, снова домашний. Я никогда не использую его, никому не даю его номер, да что там, я его даже не помню. Наверное, опять Элисон, кто же еще?
Я снимаю трубку, готовая взорваться и сказать глупой девчонке, чтобы она оставила нас в покое, однако в трубке тишина: нет, не совсем — кажется, там кто-то дышит. Потом, когда я успокоюсь достаточно, чтобы подумать об этом звонке, я решу, что звонивший держал раструб телефона очень близко ко рту. До чего же старинное слово «раструб»; интересно, оно еще не вышло из употребления? Я прислушиваюсь к звукам, которые издает человек, решивший меня напугать, но в основном слышу, как громко колотится мое сердце, и вот когда уже собираюсь повесить трубку, оттуда прямо мне в ухо шипят ужасные слова: «Я знаю, что ты сделала», и я поспешно разрываю соединение.
У меня вырывается крик, и в этом одиноком вопле поровну безысходности и страха. Я на грани обморока. Непонятно, зачем кому-то так стараться напугать меня. Не знаю точно, чей был шепот, мужской или женский, но склоняюсь ко второму варианту. Неужели кто-то всерьез пытается убедить меня, будто Беатрис восстала из мертвых? И теперь оставляет отзывы на «Амазоне»? Или я совсем уж сошла с ума?
Я обхватываю голову руками, упираюсь локтями в колени, и от головной боли и страха, угнездившегося где-то в животе, из глаз начинают литься слезы.
Мне нужно разобраться со всем этим. За телефонными звонками стоит живой человек, и за отзывами тоже, причем высока вероятность, что это одна и та же личность. Я должна выяснить, кто это и почему он так со мной поступает.
А потом мне вспоминаются ночные звонки Джиму и приглушенные разговоры, о которых он мне лжет.
Вдруг это все связано? Элисон — единственная, кто в последнее время звонил нам на городской номер; может, это снова она? Может, виной всему дурацкая интрижка, которая пошла не так, как хотелось бы бывшей студентке? Допустим, Джим узнал, что я не писала роман, и рассказал ей об этом — существует ли хотя бы ничтожная вероятность такого варианта? Может, сама Беатрис в свое время раскрыла наш секрет Джиму, хотя вряд ли: она терпеть не могла моего мужа и к тому же требовала, чтобы мы унесли тайну с собой в могилу. Ха! Ясное дело, она все переиграла, когда ее перестало устраивать такое положение вещей.
Думай, Эмма, думай. Могла ли Элисон (и, соответственно, Джим) оказаться как-то с этим связанной?
Я вытаскиваю базу телефона из розетки, делаю мысленную пометку поступить так же с другой базой, той, что на первом этаже, и тут слышу, как открывается входная дверь и ключи Джима со звоном падают в декоративную чашу на столике в прихожей — как раз в тот самый миг, когда я прикидываю, не пытался ли Джим сделать мне пакость.