И тогда я ее убила
— Торжественно обещаю, — киваю я.
— Хорошо. Потому что, знаешь ли, нам нужно как-то двигаться дальше. И, Эмма, я сейчас серьезно. Твои поклонники…
Я фыркаю так, что кофе брызгает на столешницу.
— Вот только не дурачь саму себя, — морщится Фрэнки. — Ты теперь в книжном бизнесе, и правила таковы, что у тебя есть поклонники, и им кое-что от тебя надо. Это сделка, в которой ты участвуешь.
Я снова торжественно киваю.
— И что? Ты над чем-нибудь работаешь?
— Фрэнки, не надо, пожалуйста.
— Пока я не буду на тебя давить, Эмма, потому что знаю, сколько всего с тобой случилось. Ты делаешь грандиозную работу. Действительно грандиозную. — Он берет меня за руку над столом.
Благодаря ему я чувствую себя любимой.
— Спасибо тебе за понимание, Фрэнки. Дай мне немного времени, а потом мы снова об этом поговорим.
— Хорошо.
— А как твои дела? У тебя сейчас все в порядке? — меняю я тему. — Ситуация более… стабильная? Я имею в виду финансы.
— Да, конечно, и спасибо, что интересуешься. — Он подносит мою руку к губам, целует и отпускает. — Все это благодаря тебе. — Он улыбается.
Я люблю его. Правда люблю.
— Ну и хорошо, Фрэнки. Ты заслужил.
— Мы оба заслужили! И у меня есть парочка потенциальных клиентов, с которыми я собираюсь заключить договор.
— Правда? Надо же, как интересно! И кто-нибудь из них может перейти мне дорожку?
— Вот уж вряд ли. — И мы оба смеемся.
— Значит ли это, что теперь ты сможешь позволить себе пресс-агента? Или так и будешь сам повсюду водить меня за ручку? — спрашиваю я.
— Я всегда буду ходить с тобой на такие мероприятия, Эмма. И неважно, насколько успешными мы станем.
— И хорошо. Я просто уточнила, — улыбаюсь я.
Собираюсь предложить взять еще по чашечке — когда дело доходит до кофе, Фрэнки хлещет его, как воду, в этом мы с ним похожи, — но тут мой лежащий на столике телефон начитает вибрировать.
— Ответь, — говорит Фрэнки, поднимаясь, — а я сейчас, — и направляется к туалету в дальнем конце кафе.
Я смотрю на экран и вижу незнакомый номер.
— Алло?
— Эмма? Это Ханна. Ханна Бел.
— Ханна! Как поживаешь? — восклицаю я, будто она — моя хорошая подруга, чьи новости мне не терпится узнать. Не знаю, почему я так себя веду, ведь мне не слишком-то хочется с ней разговаривать.
— Ну, сама знаешь, — вздыхает она, и я напоминаю себе, что мы обе потеряли дорогое существо, поэтому тон должен быть посдержаннее. Так что я тоже вздыхаю.
— Да, знаю. Видит бог, знаю. Держишься, Ханна?
— Держусь, как и ты, наверное. — Она горько смеется. — Но давай не будем об этом.
«Да. Давай не будем», — думаю я.
— Как прошла сегодняшняя запись?
Конечно, она имеет в виду «Открытую книгу».
— Ох, знаешь, так грустно было. Я все никак не могла перестать думать о том, что Беатрис должна быть тут, рядом со мной. Знаешь, мне не хотелось все это затевать, но Джим убедил меня, что я должна. Ты же понимаешь, какими бывают мужья, — усмехаюсь я.
— На самом деле нет, но я уверена, что он желал тебе добра. Как раз… — она на миг замолкает. — Как раз об этом я и хотела с тобой поговорить. Можешь объяснить, что вы изначально планировали? Когда собрались пойти на передачу вдвоем. Беатрис так мне и не сказала. Вроде бы замышлялось что-то масштабное, но мне ни в жизнь не догадаться, что именно. И это не дает мне покоя.
— Умоляю, ничего не объясняй. Будто я не знаю. Меня тоже это беспокоит. Сама давно голову ломаю, но без толку. Я даже собиралась позвонить тебе с тем же вопросом. Значит, она тебе тоже не сказала?
— Ох. — Я по голосу слышу, как она разочарована. Могу поспорить, ей пришлось сдерживаться, чтобы не позвонить мне раньше, пока это было еще неприлично. Например, до интервью в «Открытой книге». — Нет, — добавляет Ханна, — хотя было довольно дико. Странно предложить такое выступление и не объяснить, чему оно посвящено.
— Полностью с тобой согласна. Если честно, меня это немного тревожило, но Беатрис пообещала объяснить все утром перед программой. Ей бы в любом случае пришлось поставить меня в известность, раз нам предстояло совместное выступление. Подозреваю, у нее возникла идея написать вместе книгу.
— Правда? — тянет Ханна — у нее получается «пра-а-а-вда-а?» — и снова замолкает, вероятно обдумывая мои слова. — Совсем на нее не похоже, — наконец произносит она.
— Наверное, мы теперь уже никогда не узнаем, в чем было дело. — Мне хочется, чтобы она оставила меня в покое. Я устала от этого разговора. — Ханна, прости, но я сейчас с Фрэнки, и, наверное, мне придется тебя отпустить, — говорю я печально.
— Конечно-конечно, извини.
— Нет, это я должна извиняться. Хотела бы помочь, но, к несчастью, так же не в курсе, как и ты. Если до чего-то додумаюсь, поделюсь с тобой, и ты тоже так сделай, ладно?
— Пока ты не убежала: я еще по одной причине тебе звоню.
— Да?
— Я начала разбираться с бумагами Беатрис — боже, это просто ужасно, очень угнетает, но обязательно нужно сделать. Она была замечательным писателем и замечательным человеком — ой, извини, что-то меня не в ту степь понесло.
«Это точно», — думаю я, но вслух заявляю:
— Ничего, все нормально, я понимаю.
Мне приходит в голову, что она хочет дать мне на память одну из вещей Беатрис. Джордж не упоминал о завещании, хотя прошло слишком мало времени. В любом случае сомневаюсь, что Беатрис мне что-то оставила, учитывая обстоятельства.
— Ладно, я просто пытаюсь сказать, что разбираю ее бумаги. — Ханна снова колеблется. Эмоции у нее явно зашкаливают, раз она вот так повторяется. Если она захочет что-то мне вручить, возможно оригинальную рукопись одной из книг Беатрис (уверена, Ханна сочтет это уместным, возможно, даже чутким жестом), я с благодарностью приму дар, и мой голос будет дрожать от волнения — еще бы, ведь у меня появится нечто очень личное, принадлежавшее некогда Беатрис. А на лишней бумаге всегда можно написать список покупок. Я сдаю макулатуру, потому что это заставляет меня почувствовать себя очень добродетельной. А Ханна продолжает: — И я обнаружила нечто… странное. Хочу спросить тебя об этом.
Я напрягаюсь и застываю, как почуявший запах пес.
— Спрашивай.
— Это набросок сюжета, даже не совсем так: очень грубое приближение, пара исписанных листов. Даже не знаю, почему они в кабинете. Она никогда не показывала мне их, хоть и должна была дать прочитать, получить обратную связь, так сказать. — Я слышу, как Ханна судорожно вдыхает раз, другой, вроде бы собираясь заплакать. Может даже, она уже плачет. — Знаешь, мы с ней обсуждали ее идеи, говорили о планах… — Она шмыгает носом.
Неделю назад я поверила бы ей без вопросов. Но сейчас, когда я знаю, какой в действительности была Беатрис, сама мысль о том, что она при всем ее нарциссизме, снобизме и высокомерии консультировалась с Ханной о плане повествования или о стиле, вызывает у меня желание неприлично расхохотаться. Если в проживании смерти близкого человека действительно не избежать стадии отрицания, значит, Ханна сейчас целиком и полностью в ее власти.
— В любом случае я просто даже и не знаю, как сказать…
«Да выкладывай уже, Ханна!»
— Но все это ужасно похоже на «Бегом по высокой траве».
ГЛАВА 23
Я застываю и лишаюсь дара речи. Потом прихожу в себя и выпаливаю:
— Не знаю, почему эти заметки у тебя. — Тут возвращается Фрэнки и садится на свое место. — Но знаю, откуда они взялись.
— Знаешь?
— Конечно. Она же помогала мне, помнишь? Боже, кажется, это было так давно! — Для пущей убедительности я всхлипываю. — Я приходила к ней домой, и мы вместе работали. Я дала ей записи с канвой романа. Там мой почерк?
— Совершенно точно — ее.
— Она писала черновики вместе со мной. Показывала, как собрать повествование воедино, придать ему законченную форму. Можешь себе представить, что она для меня сделала? Ханна, я никогда не смирюсь с тем, что ее не стало. Услышала об этих записях и снова не в себе.