Цикл "Детектив Киёси Митараи. Книги 1-8" (СИ)

Увидев девушку, которая могла оказаться моей соотечественницей, я шагнул к ней. Судя по робкому виду, японка. А может, из Китая?
Я уловил симпатию во взгляде девушки и обратился к ней на французском: «Похоже, зима началась». В Японии не принято так заговаривать с незнакомыми людьми, но когда говоришь на чужом языке, это придает смелости. Однако мой прием не сработал. Девушка с подавленным видом покачала головой и отвернулась, явно намереваясь уйти. Тогда я окликнул ее по-японски: «Кими ва Нихондзин дэс ка?» [10] Она обернулась, на лице ее рисовалось облегчение. Мы поняли, что полюбили друг друга с первого взгляда.
  
С наступлением зимы у фонтана собирались торговцы каштанами. То там, то тут слышались их призывные голоса: “Chaud, chaud, marrons chauds!” [11] Мы стали встречаться каждый день, два одиночества, заброшенные на чужбину, объедались каштанами.
Мы с Ясуэ родились в один год. Мой день рождения – в январе, ее – в конце ноября, то есть я почти на год старше. Она была из состоятельной семьи и приехала учиться живописи. Семья могла позволить себе ее причуды.
Мы вернулись в Японию вместе, когда мне исполнилось двадцать два года, а Ясуэ – двадцать один. Спустя несколько лет в Европе разразилась большая война – Первая мировая.
Мы продолжали встречаться в Токио, и я уже собирался сделать ей предложение, но здесь все пошло совсем не так, как в Париже, где мы были предоставлены сами себе. Ясуэ закружилась в компании друзей и знакомых. Угнаться за ней я не мог, и мы расстались, на какое-то время потеряли друг друга из вида. Потом до меня дошли слухи, что она вышла замуж.
В двадцать шесть я женился на Таэ. Она работала в магазине кимоно рядом с муниципальным колледжем (сейчас там Токийский муниципальный университет). Меня с ней в полушутку-полусерьез познакомил Ёсио. О серьезных отношениях я не думал, но как раз в тот год у меня умерла мать, мне было очень тяжело, и я решил жениться. Все равно на ком. К тому времени я уже получил наследство – родительский дом и землю – и был выгодной партией для Таэ.
По иронии судьбы не прошло и пары месяцев после нашей женитьбы, как я вдруг столкнулся на Гиндзе с Ясуэ. Она вела за руку ребенка. Ясуэ рассказала, что разошлась с мужем и держит на Гиндзе кафе-галерею. «Догадайся, как я ее назвала? Помнишь наше место?» – «Медичи?» – догадался я. – «Точно».
Я передал в галерею Ясуэ все свои картины, однако их почти не покупали. По ее совету мы устроили несколько моих выставок. То ли я оказался второсортным художником, то ли сказалось отсутствие регалий, к которым я не особенно стремился, но усилия наши результата не приносили. И еще я никак не мог толком написать свое резюме. Ясуэ навещала меня в мастерской, я писал там ее портреты и неизменно выставлял их в «Медичи».
Ясуэ родилась 27 ноября 1886 года под знаком Стрельца, ее сын – в 1909 году под знаком Тельца. При случае Ясуэ не упускала возможности намекнуть, что Хэйтаро – мой сын. Говорила вроде в шутку, хотя такое вполне могло быть – цифры сходились. Во всяком случае, первый иероглиф в имени мальчика – «хэй» – взят из моего имени. Если он в самом деле мой сын – это судьба.
В живописи я консерватор. Ставшие модными в последнее время Пикассо, Миро и прочие авангардисты мне не интересны. Мою душу питают только Ван Гог и Гюстав Моро.
Я вообще человек старомодный, но мне нравится искусство, в котором можно сразу почувствовать силу. Если в картине нет энергии, это не картина, а кусок холста, измазанный красками. В такой трактовке я могу понять и абстрактное искусство. Мне нравятся некоторые работы Пикассо или Фукаку Сумиэ [12], отпечатывавшего на холсте человеческие тела.
Тем не менее я считаю, что без техники в искусстве делать нечего. Можно, конечно, бросать комья грязи в кирпичную стену, но гарантий, что получится лучше, чем у ребенка, нет никаких. У меня куда больше эмоций вызывают следы автомобильных шин, оставшиеся после аварии на дороге, чем творения какого-нибудь заурядного авангардиста. След от выброса мощной энергии, застывший на мостовой, пятна алой крови, будто просочившейся сквозь камень. Начертанные мелом белые тонкие линии, выглядящие совершенно неуместными на этом фоне. Здесь присутствуют все условия, необходимые для художественного произведения. Вот что после Ван Гона и Моро способно меня взволновать.
Все это так. Но, называя себя консерватором, я имел в виду другое. Вместе с живописью я люблю и скульптуру, но мне больше нравятся куклы, чем творения современных ваятелей. Какая-нибудь штуковина из проволоки, изображающая человека, годится только в металлолом. В общем, любой перекос в сторону авангарда вызывает у меня отторжение.
В молодости я встретил совершенно очаровательную женщину. Она стояла в витрине магазина одежды, находившегося недалеко от муниципального колледжа. Это была не настоящая женщина, а манекен. Я влюбился в нее по уши, каждый день приходил туда и долго глазел на нее. Когда по каким-то делам мне надо было в район привокзальной площади, я непременно норовил пройти мимо этого магазина – бывало, по пять-шесть раз за день, даже если приходилось делать большой крюк. Так продолжалось больше года. За это время я успел познакомиться со всем ее гардеробом – летними нарядами, зимними пальто, весенними платьями.
Мне очень хотелось заполучить манекен, но тогда я был еще почти ребенок, страшно всего стеснялся и так и не решился заглянуть в магазин. Да и денег у меня не было.
Я редко заходил в питейные заведения – мне не нравился стоявший там столбом табачный дым и громкие пьяные голоса, – но, несмотря на это, стал заглядывать в пивную под вывеской «Хурма». Объяснить это просто – в «Хурму» захаживал владелец мастерской, клиентом которой числился тот самый магазин с очаровавшей меня девушкой-манекеном.
Выпивка развязала мне язык, и я заговорил с этим человеком. Наше знакомство привело к тому, что он показал мне свою мастерскую. Токиэ (так я окрестил девушку в витрине) там, конечно, не оказалось, и среди готовых манекенов не нашлось ни одного, в ком содержалась хотя бы сотая часть ее очарования. Трудно объяснить словами, но была какая-то неуловимая разница между куклами из мастерской и Токиэ – то ли в чертах лица, то ли в фигуре. Тем не менее разница была очевидна. Разница качественная, все равно что между перстнем с жемчужиной и колечком из проволоки.
Итак, я стал называть ее про себя Токиэ – так звали популярную тогда актрису, а моя кукла была на нее немного похожа. Я влюбился без памяти. Лицо Токиэ все время стояло у меня перед глазами, и во сне, и наяву. Я посвящал ей стихи, начал писать по памяти ее портрет. Если подумать, не с этого ли я начался как художник?
По соседству с магазином стояла лавка, торговавшая шелком. К ней подъезжала повозка, и начиналась разгрузка. Делая вид, что наблюдаю за ней, я все время косился на Токиэ. Точка была очень удобная. Тонкие черты лица, жесткие на вид каштановые волосы, изящные хрупкие пальцы, стройная линия открытых от колен ног. С тех пор уже минуло тридцать лет, но я и сегодня живо помню лицо и фигуру Токиэ.
Как-то я увидел ее обнаженной. Стоявший в витрине за стеклом человек менял на ней одежду. Пережитый при виде этого зрелища шок я никогда больше не испытывал. Колени мои дрожали, я едва держался на ногах. Тогда вид женских половых органов, волос на лобке надолго потерял для меня интерес и привлекательность.
  
Жизнь бессчетное количество раз предоставляла мне возможность убедиться в том, какой глубокий след оставила в ней Токиэ, как много она во мне исковеркала. Я стал отдавать предпочтение женщинам с жесткими волосами. Меня также притягивали женщины глухонемые. И еще такие… как бы это сказать… когда можешь представить, как они замирают, как бы превращаются в растение.
Я лучше всех понимал, что подобное мировосприятие никак не стыкуется с моими художественными взглядами, о которых я уже говорил. Меня часто посещают странные мысли. Ярким проявлением моей эксцентричности является отношение к живописи: как одновременно с Ван Гогом и Моро могут нравиться художники совершенно другого направления? Не попадись Токиэ тогда мне на глаза, возможно, я смог бы выработать настоящий художественный вкус.