Цикл "Детектив Киёси Митараи. Книги 1-8" (СИ)

Причина не в моей профессии. Человек не склонен исповедоваться перед другими в том, почему он страдает; погрязший в разврате не ведает, какая боль живет в его душе.
Когда в пятьдесят семь лет я решил за выслугой лет уйти в отставку, мои подчиненные не поверили. Некоторые могли подумать, что я позарился на повышение на пятьдесят процентов выходного пособия, но это не так. И хотя я, как и все, опасался потерять боевой настрой, так необходимый сотруднику полиции, и с тревогой думал о приближении старости, больше всего я боялся совершить на своем посту какой-нибудь промах, который трудно исправить. Все двадцать с лишним лет службы меня не оставляло желание поскорее доработать до увольнения и спокойно выйти на пенсию. Страстное, невинное желание, как у девушки, мечтающей стать невестой.
  
Доверять свои мысли бумаге – дело весьма рискованное, поэтому в душе я твердо решил, что если выйду в отставку без проблем, ничего писать не стану. Однако вот я уже в отставке, живу как все пенсионеры, но мне трудно даже минуту не думать о том, что тогда произошло. Я с теплотой вспоминаю прошлое – сколько листов с показаниями я тогда исписал… А сейчас проходит день за днем – и я вообще не беру в руки ручку и от этого, кажется, старею еще быстрее. Вот бумага. В любой момент можно сжечь все, что я на ней напишу. А в памяти все время всплывает одно и то же…
Должен признаться: я все время боялся своей профессии. Чем выше поднимался по служебной лестнице, чем серьезнее становилась лежавшая на мне ответственность, тем тяжелее мне было нести это бремя. Впрочем, когда это касалось только меня, я еще так сильно не переживал. Но когда мой сын выбрал тот же путь, что и я, и начал свою карьеру, страх стал одолевать меня все сильнее. Я стал думать о том, как бы уволиться со службы.
Конечно, уйти по собственному желанию было бы хорошо, но я так и не решился на это. Какие у меня были основания? Что подумают сослуживцы? Как объяснить им мое решение? Пришлось тогда отказаться от этой мысли. А если б вскрылись все обстоятельства, моя отставка ничего не изменила бы и никак не помогла бы положению сына. Я уж не говорю о том, что мой уход тогда мог вызвать подозрения и инициировать в отношении меня служебное расследование.
Причина разъедавшего меня страха – дело о массовом убийстве в 1936 году членов семьи Умэдзава. Мрачные были времена. Конечно, не такие, как после войны, но серийные убийства и прочие жестокие преступления случались часто. Прежде всего на периферии; некоторые убийства так и остались нераскрытыми.
Делом Умэдзава занималось управление криминальных расследований в Сакурадамон [37]. Я в то время возглавлял следственный отдел в управлении Таканава. Тогда в каждом управлении следователям выплачивали премии по количеству раскрытых дел. Семь, восемь и девять иен [38] в зависимости от звания. Конкуренция была острой, но у меня дела шли хорошо. Недаром в тридцать лет меня назначили начальником отдела.
Мы с женой купили дом в Каминогэ, у нас родился сын. Я был полон энергии и надежд, пока не случилось то, чего я никогда не забуду. 23 марта 1936 года, вечер. Рука не поднимается об этом писать, но это надо сделать…
Мое несчастье началось с происшедшего в Каминогэ убийства Кадзуэ Канэмото. Она стала первой жертвой в серии убийств женщин семьи Умэдзава. После войны об этом деле стало широко известно. Распространено мнение, что смерть Кадзуэ не имеет связи с последовавшими за ним убийствами, но я считаю эту точку зрения ошибочной, о чем будет сказано дальше.
В начале карьеры я поднимался по утрам подчас раньше супруги и бежал на службу, а возвращался, когда она уже спала. Когда меня поставили во главе отдела, я каждое утро уезжал в управление в шесть и приходил домой после семи вечера. Жил строго по часам, так что подстроить мне ловушку, наверное, было несложно.
В тот вечер, сойдя на станции с электрички, я направился к дому. Через пять минут нагнал шедшую впереди женщину в черном кимоно. Кроме нас, на улице больше не было никого. Вдруг женщина скорчилась, схватилась за живот и присела на корточки. Со стоном попыталась выпрямиться, но не смогла.
Помню, женщина извинилась и пожаловалась на острую боль. Я спросил, где она живет. Оказалось, недалеко. Я же полицейский, подумал я, подставил плечо и довел ее до дома. Обняв за плечи, провел в комнату, помог лечь на бок и собрался уходить, но она попросила, чтобы я побыл еще немного, а то ей одиноко. Как выяснилось, она жила в этом доме одна.
Скажу честно: до этого случая, кроме жены, у меня не было женщин. И я не стыжусь в этом признаться. В тот момент у меня не возникло нечистых мыслей. Клянусь. Но когда видишь, что женщине тяжело, да еще подол кимоно у нее задрался, поневоле, к стыду своему, потеряешь контроль.
До сих пор не могу понять, что она тогда думала, зачем ей это понадобилось. Она сказала, что была замужем и овдовела. Вот я ее и пожалел. Она прижалась ко мне, стала шептать на ухо, что чувствует себя страшно одинокой, брошенной, попросила погасить лампу… Когда все произошло, принялась извиняться и сказала, чтобы я не включал свет, а шел домой. «Жена будет волноваться, если поздно придешь. Мне просто стало жутко одиноко. Забудь обо мне, пожалуйста. Я никому не скажу, что между нами было».
Я оделся на ощупь в темноте и, пряча, как вор, глаза, выскользнул за дверь. Шел по улице и думал о том, что случилось. Чувство было такое, будто меня околдовали. Может, она нарочно разыграла этот спектакль с приступом? Очень похоже. Воровки-карманницы нередко прибегают к таким приемам: прикидываются на улице, что им стало плохо, а сами незаметно обшаривают карманы у мужчин, подошедших помочь. Но у меня из карманов ничего не пропало. Так что если это спектакль, цель другая: просто ей захотелось мужика.
Тогда я не чувствовал за собой вины – скорее, даже был доволен, что смог поддержать женщину. Рассказывать о том, что было между нами, она никому не станет. Я, само собой, тоже буду помалкивать, и все обойдется. Но даже если жена узнает, большой трагедии не будет.
Сколько было на часах, когда я вернулся домой, точно не помню. Примерно половина десятого, на пару часов позже обычного. Эта два часа я провел с той женщиной.
На следующий день все было тихо, а 25 февраля, утром, стало известно, что моя случайная знакомая убита. Тогда же из газет я узнал, как ее звали. Кадзуэ Канэмото. Я был в шоке. На фотографии в газете, порядком подретушированной, она казалась другим человеком, гораздо моложе. И все-таки это была она.
Почти бегом выскочив из дома, я приехал в управление и сделал вид, что ничего не знаю об этом происшествии. Признайся я, что мне уже все известно, у сослуживцев возник бы вопрос, почему я по дороге на службу не побывал сначала на месте преступления. Ведь от моего дома до дома Кадзуэ можно было дойти пешком, пусть это и заняло бы какое-то время.
Труп обнаружили накануне в восемь часов вечера. Я как раз только вернулся домой со службы. Но куда больше меня поразило предполагаемое время смерти Кадзуэ. 23 февраля, между семью и девятью часами вечера. Практически в то же самое время я находился в ее доме. Я наткнулся на нее в переулке недалеко от станции Каминогэ. Во сколько точно – не скажу. Мне в голову не могло прийти, что это важно. Около половины восьмого. Может, немного позже, но в любом случае раньше восьми. Тогда Кадзуэ еще была жива, поэтому полчаса не имеют значения. Значит, домой к ней мы пришли около восьми, а ушел я где-то без десяти, без пятнадцати девять.
  
Кадзуэ ограбили и убили, когда она сидела перед зеркалом. Получается, мы с преступником разминулись совсем ненамного. Он проник в дом сразу после моего ухода. Или уже был там и прятался где-то в ожидании, когда я уйду. Такое тоже могло быть. Я ушел, а Кадзуэ села перед трюмо и стала приводить в порядок прическу.
Больше всего меня взволновало то, что жертва была изнасилована. Выяснили группу крови насильника. Группа 0, как у меня.