Цикл "Детектив Киёси Митараи. Книги 1-8" (СИ)

Мужчины в белом халате не было видно, медсестер тоже. Шторы в палате были подняты, лучи мягкого утреннего света падали с затянутого облаками неба на белое лицо и шею лежавшей на кровати Рёко. Откуда-то доносилось щебетание птиц и слабое стрекотание цикад.
Я поднялся с колен. Мать и братья Рёко, оставшиеся за моей спиной, больше не вызывали у меня ни ненависти, ничего. Вообще никаких эмоций. Бездонная, бесконечная усталость вытеснила острые и глубокие чувства – злость, скорбь, печаль.
  
Я еще раз взглянул в лицо Рёко и обратился к ней в уме, не подавая голоса:
«Я должен идти. Я ухожу, Рёко. Взгляни на меня еще разок».
Рёко была, что называется, «все при ней». А теперь щеки ее ввалились, вся она как-то осунулась. Пугающая красота восковой куклы завладела ее лицом. Я любил ее, готов был отдать за нее жизнь, гордился ею…
Я медленно подошел к двери и открыл ее. Ноги онемели, я их почти не чувствовал. Еще раз оглянулся. Теперь лицо Рёко выглядело спокойным, избавленным от страданий. Она будто спала. Я, как во сне, взялся за дверную ручку и тихо закрыл за собой дверь, разделившую нас навсегда.
В коридоре мне встретился человек в белом халате. Тот самый врач. Я решил спросить, какова причина смерти Рёко.
– Нож повредил кишечник, – сказал врач.
Я смотрел на его изрядно отросшую щетину, шевелящиеся губы.
– Мы сразу сделали операцию, удалили проникшее в брюшную полость содержимое кишечника, зашили его, но, как и предполагалось, оказались повреждены кровеносные сосуды на спине. Здесь операционное вмешательство ничего не дало бы. Случилось то, чего мы боялись, – внутреннее кровоизлияние, породившее перитонит.
– Да-да, – поддакнул я. Голос мой раздавался словно за много километров от больничного коридора.
– Мы рассмотрели возможность повторной операции, но пациентка была так слаба… знаете, есть классификация физического состояния… она находилась на четвертой стадии… она не перенесла бы операции.
Низко опустив голову, я попрощался с врачом. Миновав коридор, добрался до лифта, прошел еще по одному коридору к выходу. Спустился по отлогому дугообразному пандусу. Присел на бордюр цветочной клумбы и увидел парня, дымившего сигаретой. Лицо его в профиль было мне знакомо. Человек, которого я принимал за себя. Сюдзи Масико.
Я сделал несколько шагов, он заметил меня и быстро сунул руку в карман. Я равнодушно посмотрел на него, и парень протянул мне белый конверт.
– Зачем? – Этот вопрос прозвучал у меня в голове, но произнес ли я эти слова вслух, вспомнить не могу. – Мне ничего от тебя не надо, – все-таки выдавил я, чувствуя, как во мне потихоньку оживает гнев.
Проходя мимо него, совсем близко, я опустил руку в карман и, нащупав лежавшую там пачку денег – те самые триста тысяч, – швырнул ее в лицо Масико. Она ударила его в висок, и десятитысячные купюры взлетели в воздух, раздуваемые легким ветерком. Масико не шелохнулся. Потом почему-то криво усмехнулся и слегка пожал плечами.
Я зашагал по тротуару к станции. В ранний час прохожих почти не было. И тут я увидел знакомую личность. Навстречу, покачивая толстым животом, шел Гэнъитиро Ихара. Я опустил глаза.
Узнал он меня? Похоже, нет. Нервно-торопливым шагом Ихара прошел мимо. Наше первое свидание на дамбе состоялось глубокой ночью. Он и лица моего как следует не разглядел.
  
34
 
Возвращаться одному в опустевшую квартиру не хотелось, и я, сам того не заметив, сошел на станции «Цунасима».
Солнце уже поднялось. Смешавшись с утренней толпой пассажиров, я прошел через турникет. Я так измучился, что ноги подкашивались, но о сне и подумать не мог. Даже в голову не приходило как-то передохнуть.
Поднявшись по длинной мрачной лестнице, я постучал в простую замызганную дверь. Один раз я уже стучался в эту дверь, и человек, которого я встретил за ней, помог мне.
Митараи не спал. Мне не приходилось бывать у него в столь ранний час, но, так или иначе, прежде таким бодрым я его не видел. Что касается меня, то я никогда не посещал его в состоянии такого физического и душевного раздрая.
И если мой нынешний визит отличался от предыдущих, то у Митараи ничего не изменилось – он встретил меня с обычной безмятежностью. Казалось, он совершенно забыл о том, как я с ним разговаривал в Мотосумиёси каких-то несколько часов назад. Митараи, скорее всего, сам никогда не поймет, как успокаивающе подействовал на меня его прием. Лучше всяких утешений.
– Извини меня, – сказал я таким голосом, будто обращался к соседу за стенкой. – Прости. – Сразу вспомнилось, что Митараи знал заранее, что я буду извиняться.
– Ну что стоишь как столб… Присаживайся. Сейчас сделаю кофе.
Я медленно опустился на диван и в полном изнеможении от пережитой безнадежности стал ждать. Вскоре Митараи протянул мне кружку. Я взял ее, поставил на стол – пить пока не хотелось. Над кружкой поднимался легкий белый парок. Я смотрел на него, не в состоянии отвести глаз.
– Всю ночь думал? Или что изменилось?.. – Митараи испытующе посмотрел на меня. – Случилось что-то?
Я вяло кивнул. Ощущение такое, будто я лишился всякой чувствительности. И надо сказать, это было совсем не плохо.
– Сегодня Рёко умерла, – сказал я. Ответа не последовало, и я медленно поднял глаза на Митараи.
Встретившись со мной взглядом, он наконец произнес:
– Как же так?..
Видно было, что это известие и для него стало ударом.
– Как же теперь без нее? – проговорил Митараи, поднимаясь с места. – Насильственная смерть… Я же говорил: надо быть очень осторожной. Что же это? – выдохнул он.
– Думать об этом невыносимо, – пробормотал я. – Просто нет слов, в голове пустота. Ради чего тогда все? Зачем этот завод с этими рожами, на которые смотреть тошно? Сколько я там мучился!.. Все ради Рёко. Я был готов терпеть что угодно, лишь бы она радовалась, лишь бы мы с ней мирно жили… И вот плата за все.
Я тихо вздохнул и попробовал улыбнуться. Но улыбка, наверное, получилась жалкой.
– И что бы ни случилось дальше, я всегда буду ей благодарен. Как замечательно мы с ней жили! Ходили в кафе, ели пирожные…
Я говорил без остановки, словно одержимый, и сам не мог понять, почему меня так прорвало. У меня появилось какое-то опасное предчувствие.
– Мы вместе гуляли по Йокогаме. Прокатились на катере, ходили в птичий зоопарк. Нам было хорошо. Ни одного дурного воспоминания у меня не осталось. Поэтому я благодарен Рёко. И дальше буду жить с этим чувством благодарности. Что я нес у нее в палате!.. Только и повторял, как дурак «не умирай» да «не умирай»… Как дитя малое. Полная бессмыслица. Если подумать, на самом деле я хотел сказать только одно: «Спасибо тебе, Рёко»…
«Черт возьми! Поверить не могу!» – беззвучно закричал я. Меня вдруг охватило звериное отчаяние. Из глаз брызнули слезы. Лицо уродливо скривилось, будто попало под мощную струю воды. Я стал колотить себя по голове руками. Овладевшая было мною прострация вдруг разом, без всякого предупреждения, сменилась ощущением жуткого несчастья.
Я свалился со стула на пол, оскалился, стоя на четвереньках, и завыл, как маленький жалкий звереныш. А слезы тем временем катились из моих глаз непрерывным потоком, как шелковые платки, вылезающие из шляпы фокусника.
– Сволочь! – снова оскалив зубы, восклинул я, не понимая, зачем и против кого этот крик. Мои гнев и негодование, о которых не знал никто, в первую очередь были адресованы самому себе. Не передать словами, как я был зол на собственную молодость и незрелость. Разозлился так, что готов был себя убить. В голове крутилась мысль: дойду ли я до самоубийства?
  
Сколько продолжались мои рыдания? Через какое-то время я поднял голову и увидел на полу, прямо под носом, маленькую лужицу. Я усмехнулся. Попробовал сделать вдох. Раз, другой, третий – и обнаружил, что с каждым вдохом желание плакать становилось все слабее. Становилось лучше прямо на глазах. Ощущения после слезливой истерики напоминали то, что чувствуешь после рвоты. Я смущенно поднялся и слегка улыбнулся. Снова взгромоздился на стул и, покраснев, взглянул на Митараи. Тот с важным видом копался в стеллаже с пластинками, пока не выбрал одну.