Кузнец (ЛП)

Его походка была неумолимой, когда он пересекал поместье. Он услышал, что кто-то зовет его по имени, Варон и группа товарищей-полуорков собрались вокруг костра поменьше и выпивали, но он проигнорировал это. Кровь в его жилах горела слишком горячо, чтобы остановиться.
Вскоре он оставил позади праздник и свет, находя свой путь по луне. Он не останавливался, пока камни и вода не заскрипели и не захлюпали под ботинками.
  
Обнажив клыки в ночи, Хакон снял сапоги и швырнул их обратно на сушу. Следующими отправились его самая красивая куртка и туника, затем лучшее трико. Обнаженный, он вошел в озеро рядом с поместьем, и от холодной воды у него по ногам побежали мурашки.
Он почти не чувствовал этого из-за жгучей боли в крови.
Хакон обхватил кулаком разъяренный член, подпрыгивающий у него между ног, и начал двигаться. Он зашипел от голода и отчаяния.
Был ли он дураком, что остановился? Неужели он упустил свой единственный шанс?
Только время покажет.
Хакон уже был терпелив. Теперь он снова будет терпеливым.
Но, судьба, ему не нужно было терпение. Он хотел Эйслинн. Он хотел свою пару.
Рука скользила вверх и вниз по пульсирующему члену, собирая слизь, стекающую с кончика. Смазка стекала в озеро, и вода плескалась у его ног, пока он безжалостно работал над собой. Воспоминания о ее мягкости под его губами и руками, что резко контрастировали с его грубостью, он всем существом желал, чтобы это была она, а не его собственная рука.
Скоро, пообещал он себе.
Больше, чем обещание — клятва.
Скоро, скоро, скоро.
Его бедра двигались в ритме этого обещания, и с последним жестоким толчком Хакон кончил в озеро, его губы растянулись в рычании.
Он вздрогнул, когда желание хлынуло из него, и, прежде чем он закончил, бросился в озеро головой вперед. Холодная вода хлынула в него, шокировав тело и принеся некоторое облегчение.
Без этого он мог бы прорваться обратно через лагерь и на глазах у всех перекинуть Эйслинн через плечо, чтобы найти какое-нибудь тихое и уединенное место.
Скоро.
Эйслинн некоторое время бродила по окраинам празднования, перебирая в уме все, что произошло. Или, так сказать, не произошло.
Шум веселья не привлекал внимания, пока она обдумывала слова Хакона — и сожалела о том, что выпитый мед сводил на нет ее шанс переспать со своим кузнецом этой ночью.
Будь уверена, сказал он.
Я уверена! А как насчет того, что она позволила ему обнажить и лизать ее грудь, заставив его думать, что это не так?
Честно говоря, мужчин не понять.
— Миледи?
Эйслинн подняла голову, вздрогнув при звуке голоса Фиа. Ее горничная стояла всего в нескольких футах от нее, выглядя обеспокоенной.
— Мужчины невыносимы, — выпалила она.
Беспокойство Фиа сменилось веселой усмешкой.
— Так оно и есть, миледи. Иногда совершенно невыносимые. Но все же есть и несколько хороших.
— Даже они иногда невыносимы.
— Конечно, — Фиа оглядела ее с ног до головы, без сомнения отметив, что платье немного сбилось набок. Эйслинн могла только надеяться, что из ее волос не торчало сено.
— С вами все в порядке, миледи?
— Да, — вздохнула она. — Просто устала. Думаю, я пойду спать.
— Ваша постель готова. Могу я…
Эйслинн махнула рукой в сторону гулянки.
— Нет, нет. Я справлюсь. Приятного вечера.
Кто-то этого заслуживает.
Фиа издала несколько протестующих звуков, но Эйслинн в конце концов вошла в темную, тихую палатку одна. Ее отец еще не пришел спать, и никто из их слуг не вернулся. Неважно, у Эйслинн была практика в том, как снимать платья.
Когда корсет был достаточно ослаблен, она смогла выскользнуть из платья, а затем рухнула на свою кроватку в одной сорочке.
Перевернувшись на спину, Эйслинн уставилась в потолок палатки, сердитая и несчастная, стараясь не отчаиваться.
Ее пальцы лениво описывали круги вокруг правой груди, и она могла поклясться, что та была теплее другой, воспоминание о его губах все еще жгло ее кожу.
Она заерзала на одеялах, перегретая, с неудовлетворенным желанием, царапающим кожу. Однако она была не в настроении доставлять себе удовольствие в походной палатке, когда ее отец мог войти в любое время.
Нет, она была в настроении, чтобы некий полукровка-кузнец удовлетворил ее похоть.
Судьба, что, если он все-таки решит, что я ему не нужна?
Именно поэтому он остановился и отстранил ее?
Будь уверена.
Она была уверена. Уверена, что хотела его.
Но по мере того, как ночь сгущалась и она прокручивала эти слова в уме, ей начало казаться, что, возможно, он имел в виду нечто большее, чем просто секс.
Эйслинн знала, что бы ни было между ними, это было нечто большее, чем просто физическое влечение. Она считала Хакона своим другом, и, по правде говоря, это было для нее важнее всего. То, что она хотела чувствовать, как его руки и язык касаются ее везде, было просто дополнительным благом.
Она не знала, к чему это может привести. Скорее всего, только к душевной боли.
Эйслинн не была похожа на Сорчу. Ее жизнь не принадлежала ей, она была неразрывно связана с Дарроулендом. Она не могла отдать свою жизнь.
Но ее сердце, ее тело — все, что она могла дать. Она так хотела отдать ему и то, и другое.
Если бы только он взял тебя, с сеном или без, — проворчала она себе под нос.
Судьба, что же ей теперь делать? Как заставить его понять?
Она боялась, что это значит снова стать храброй. Ночь действительно принесла перемены и обещание, но Эйслинн боялась того, что принесет утро. Сможет ли она все еще быть храброй при свете дня, дома в Дундуране, и взять то, что хочет?
Эйслинн не знала.
Однако, что бы она ни сделала, это было бы без помощи медовухи.
17

Я дурак.
Это было единственное, о чем Хакон мог думать, помимо трясины отчаяния, которая поглотила его в последующие дни. Он почти не видел Эйслинн, пока она и прислуга замка готовились к отъезду лорда Меррика с сэром Кьяраном и прощались с ним. Сам Хакон не спал до поздней ночи, чтобы убедиться, что лошади всех были должным образом подкованы, а каждая металлическая деталь блестела и была прочной.
Он надеялся, что после отъезда отца Эйслинн найдет время улизнуть, но в тех мгновениях, в которые он украдкой бросал на нее взгляд, она всегда была занята, уткнувшись носом в бумаги или слушая трех человек одновременно. Ему хотелось подойти к ней и разгладить морщинку ужаса между ее бровями, но без ее поддержки он не знал, что ему делать.
Хакон вбивал свое разочарование в подковы, нагрудники и все остальное, что нуждалось в взбучке. К счастью, Фергас, казалось, распознал очередное его мрачное настроение и оставил его в покое, вместо того чтобы бередить рану. Это была милость, которую Хакон не оценил, вместо этого он рвался в бой — что угодно, лишь бы отвлечься от часов, которые тянулись без нее.
Я все испортил. Она думает, что я отверг ее и не вернусь.
Сомнения терзали его, их звук был громче, чем стук молотка, даже когда он изо всех сил бил по расплавленному железу.
  
Как раз в тот момент, когда он посвятил себя планам, ей, он взял и все разрушил. Что он мог сделать? Как он мог вернуть ее?
Хакон проводил все свое свободное время, пытаясь придать форму подаркам из железа и дерева, до боли напрягая пальцы, но ничего не мог закончить. Ни один из подарков не был достаточно хорош и не выражал его преданности. Как он мог заставить железо сказать ей, что она самое совершенное создание на земле, и ему повезло, что он вообще стоит в ее присутствии?