Когда порвется нить
И да, по большей части я жалею о том, что теперь знаю. Но я пытаюсь сказать себе, что это первоначальное сожаление пройдет и что однажды, возможно, я буду даже благодарен за то, что знал наперед.
Конечно, если окажется, что я внезапно умру в результате несчастного случая, то, возможно, мне было бы лучше не знать об этом заранее и просто мгновенно отправиться в небытие, не имея времени подумать об ошибках или поразмыслить на тему «А что, если…». Но если это будет медленный конец и у меня останется время подумать, тогда я должен утешаться тем, что смерть не станет ужасным сюрпризом и я, надеюсь, проведу предстоящие четырнадцать лет так, как хотел, и в конце смогу оглянуться на прожитое время в полной гармонии с миром.
Закончив письмо, Бен почувствовал себя опустошенным, готовым лечь и уснуть не сходя с места. И все же ему хотелось кое-что добавить.
Из вашего последнего письма я заключил, что вы учительница и теперь, когда на дворе июнь, возможно, вы отправитесь на летние каникулы куда-нибудь подальше от города.
Бен не знал, чем закончить письмо. Назвать свое имя? Оставить адрес? Предложить встретиться лично?
К его искреннему удивлению, они переписывались уже давно. Единственный раз такое случалось с ним после летнего лагеря за городом, когда его соседи по комнате поклялись оставаться друзьями по переписке в течение всего учебного года, даже скрепив свое обещание особым ритуалом. Однако к зиме, когда жизнь мальчиков снова наполнилась уроками, спортом и музыкой, их решимость сошла на нет. Именно Бен написал последнее письмо, так и не получив ответа.
Из последнего письма было ясно, что Э. была учительницей, но Бен не знал, свободной или замужней, молодой или старой. Возможно, теперь, когда у него было больше информации, пришла пора провести расследование, прийти в школу в будний день и спросить, кто из учителей преподает в классной комнате 204. Но не будет ли он выглядеть подозрительно? Тридцатилетний мужчина, шныряющий вокруг и задающий странные вопросы?
Кроме того, Бен не был уверен, что хочет узнать ответ. Он не был готов расстаться с тайной, которая делала эти письма особенными. Он понимал, что для Э. переписка могла быть пустяковым развлечением или проявлением жалости. Но он не хотел, чтобы письма перестали приходить.
Горстка друзей, которым Бен доверил правду о своей нити, — все они были длиннонитными, — вначале поддерживали с ним связь довольно часто, звонили или писали, чтобы узнать, как дела. Но в последнее время общение постепенно угасало. Даже Деймон, который еще в апреле уговорил Бена вступить в группу поддержки, каждый понедельник утром интересовался, как прошла очередная встреча, последние две недели подряд забывал задать этот вопрос.
Возможно, все они считали себя бессильными помочь Бену, или неловко прятали свое горе, или чувствовали себя виноватыми из-за своих длинных нитей. Может быть, они просто не знали, что сказать.
Но я по-прежнему буду приходить в этот класс каждое воскресенье вечером на случай, если вы окажетесь здесь летом.
А если нет, то я желаю вам удачи и надеюсь, что вы обретете покой, какое бы решение вы ни приняли: посмотрите вы на свою нить или нет.
Б.
Бен подождал, пока группа разойдется и он останется один в пустом классе, потом достал из портфеля сложенный пополам лист бумаги, на котором была написана буква «Э». Наклонившись, он поставил его, как миниатюрную палатку, на пол, у книжного шкафа.
Когда Бен обернулся, то увидел Хэнка, который озадаченно за ним наблюдал.
— Кажется, я потерял наушники, — объяснил Хэнк.
— О, давайте поищем вместе, — предложил Бен.
Мужчины в неловкой тишине принялись расхаживать по классу, склонив головы.
— Не возражаете, если я спрошу, что вы делали с этим листом бумаги? — наконец решился Хэнк.
Бен на мгновение задумался.
— Подпадает ли мой ответ под закон о конфиденциальности переговоров врача и пациента?
— Конечно, почему бы и нет? — Хэнк рассмеялся.
И Бен рассказал Хэнку о письме, которое случайно оставил под стулом после одной из встреч с группой, и о загадочном ответе, который получил.
— И теперь я как бы переписываюсь с совершенно незнакомым человеком… — объяснил Бен. — Что, как я понимаю, звучит нелепо, если произнести это вслух.
Хэнк с любопытством прищурился.
— Ты действительно не знаешь, кто тебе пишет?
Бен покачал головой.
— Я думаю, что это одна из учительниц, — сказал он. — Но возможно, что здесь проводят собрания анонимных алкоголиков и еще каких-нибудь групп поддержки, так что… кто знает?
Хэнк пожал плечами и ободряюще улыбнулся.
— Наверное, единственный способ узнать это — продолжать переписку.
— Спасибо, — сказал Бен.
— За что?
— За то, что не заставляешь меня чувствовать себя сумасшедшим.
— Мы все здесь блуждаем впотьмах. Трудно назвать кого-то безумцем.
Хэнк заглянул под стол, на котором Шон расставлял закуски.
— Ты работаешь в Мемориальной больнице, верно? Я сожалею о том, что там произошло.
— На самом деле я уволился в конце мая. Но заявление об уходе подал еще до той стрельбы, — пояснил Хэнк. — Я только что понял, что не могу вспомнить, чем ты занимаешься?
— Я архитектор, — сказал Бен.
— Ух ты. Спроектировал какое-нибудь известное здание?
— Пока нет, — с тоской ответил Бен. — Есть одно — пока в процессе, но это на севере штата.
Хэнк сел на один из пластиковых стульев.
— Почему ты решил стать архитектором?
Бен, немного удивившись вопросу, сел рядом.
— Точно не знаю, — сказал он. — Но в детстве у меня не было братьев и сестер, а родители пропадали на работе, поэтому я подолгу рисовал маленькие домики и города и представлял людей, которые там живут.
Хэнк нахмурился и с жалостью посмотрел на Бена.
— О нет, не пойми меня неправильно, — добавил Бен. — Мои родители — замечательные люди, и не то чтобы я все время был одинок. Мне просто очень нравилось рисовать эти крошечные миры.
— И теперь ты хочешь создать большие миры?
Бен рассмеялся.
— Скажем так, в школе мне порой приходилось нелегко, и тогда я думал, что если смогу создать что-то такое же большое, как нью-йоркский небоскреб, то больше никогда не почувствую себя маленьким и слабым.
— А сейчас?
Бен посмотрел в окно, где на фоне темнеющего неба сливались воедино величественные здания Верхнего Ист-Сайда.
— Теперь я хочу создать что-то на века. Чтобы мои здания стояли и после…
Хэнк понимающе вздохнул, и они замолчали, не зная, будет ли продолжен разговор. Но Бену все же хотелось кое-что выяснить, и он спросил:
— Если дело не в стрельбе, почему ты уволился?
— Наверное, просто устал, — сказал Хэнк. — Устал смотреть, как люди приходят в больницу заплаканные, испуганные, в полном отчаянии и умоляют меня дать ответы, которые я не могу им дать.
— Ужасно.
Хэнк поморщился, размышляя.
— На самом деле то была не единственная причина. Я так сказал своему начальнику и коллегам, но правда в том, что я просто не хотел больше быть врачом. Я думал, что вернул сотни людей с края смерти. Что я противостоял смерти и победил. А потом узнал, что, возможно, это не так. Может быть, я спас только тех, кто не собирался умирать в любом случае, тех, у кого еще оставалось время. А другие, кого я пытался спасти и не смог, возможно, их и нельзя было спасти. Ни один врач не смог бы им помочь.
— В этом можно, наверное, найти утешение? — спросил Бен.
— Только вот трудно продолжать бороться с чем-то, когда понимаешь, что борьба эта нечестная, — пояснил Хэнк. — Вероятно, многие смотрят на это под другим углом. Даже если мы не можем повлиять на чье-то долголетие, по крайней мере, мы можем повлиять на качество его жизни. И я знаю, что они правы, но не могу с этим смириться. Я работал в скорой помощи. Всю свою жизнь я боролся со смертью. Но это единственное, что мы не можем победить.