Честное пионерское! Часть 3 (СИ)

Мне послышалась в его словах нарочитая издёвка.
— И он поверил вам на слово? — сказал я. — Без всяких доказательств? Дядя Юра, я говорю о деле Михасевича. Как вы убедили Лукина вам помочь? Только не говорите, что вы просто явились к генералу с просьбой — и он тут же напряг свои связи, чтобы взбаламутить МВД БССР?
Юрий Фёдорович дёрнул плечом.
— Пока тебе достаточно знать только то, что Фрол Прокопьевич нам помог, — сказал он. — И с делом того афериста, что выдавал себя за разведчика, и с делом Михасевича. Лукин обеспечит тебе железное алиби — вот что важно. Сейчас не время для объяснений и рассказов, зятёк. Как, зачем и почему — об этом мы побеседуем в другой раз.
Зоин отец помахал сигаретой.
— Явишься с утра к генерал-майору…
— Дядя Юра…
— Явишься, я сказал!
Каховский ударил рукой по рулевому колесу.
— Сделаешь, как я тебе говорю! — сказал он. — Своими выкрутасами ты уже устроил проблемы всем, кому только мог. Причём, на пустом месте. Просто заруби себе на носу: без участия Лукина в этот раз нам не обойтись — и точка. Смирись с этим, как с меньшим злом. Ты меня понимаешь?
Юрий Фёдорович будто позабыл о пепельнице: щелчком выбросил в окно окурок — тот ярким крохотным метеором улетел в кусты.
— Не слышу ответа, зятёк! — сказал Каховский.
— Понимаю, дядя Юра, — сказал я. — Понимаю, что вы уже всё решили за меня.
Сам удивился тому, насколько по-детски прозвучали мои слова.
Юрий Фёдорович фыркнул.
— Это потому что ты уже нарешался, Иванов, — сказал он. — Так нарешался, что теперь твои решения без помощи генерал-майора не разгребёшь. А о взрыве на Суворовской ты мне расскажешь завтра. В квартире Лукина. Я обещал Фролу Прокопьевичу, что на четверть часа вырвусь с работы и заскочу вас проведать.
Каховский повернул ключ в замке зажигания — двигатель «копейки» закашлял, но тут же заглох.
— Твою ж… — пробормотал Зоин отец.
Мотор автомобиля завёлся лишь со второй попытки.
Каховский вновь взглянул на меня.
— Не подведи меня завтра, зятёк, — сказал он.
«Дядя Юра» похлопал меня по плечу.
И добавил:
— Если тебе снова придут на ум мудрые мысли — гони их прочь. Думай не только о себе, Михаил, но и о своей матери. Помни, что от твоего упрямства и твоей глупости пострадает, прежде всего, именно она. Больше не играй в сыщика, зятёк. Делай то, что у тебя хорошо получается: читай детям книжки. И обязательно слушайся старших.
* * *
Я не сомневался, что проведу бессонную ночь (когда прощался с Зоиным отцом). Но ошибся. Провалился в небытие едва ли ни сразу же, как только вернулся в кровать и коснулся головой подушки: усталость прекрасно справилась с бессонницей. Вечером я пребывал в замешательстве из-за «предательства» Каховского. А утром взглянул на происходящее под иным углом. Завести знакомство с человеком, способным «свернуть горы», теперь казалось мне неплохой идеей (уж точно не худшей, чем довериться болтливому майору милиции). Я ещё толком не разодрал спросонья глаза, а уже прокручивал в голове воспоминания о тех самых «горах», «свернуть» которые ещё вчера даже не надеялся.
Я не чувствовал страха перед возможными допросами в милиции (помнил о своём «привилегированном» положении несовершеннолетнего). Однако сознавал и ту опасность, что грозила по моей вине Надежде Сергеевне. Чем конкретно для простой швеи обернётся в нынешнее время обвинение в незаконной торговле, я представлял весьма смутно. Но понимал, что ничем хорошим (пусть и не тем же, чем и убийство). Поэтому меня даже радовало, что Каховский не оставил мне выбора. Юрий Фёдорович уже договорился о моём визите к генерал-майору Лукину — до нашего вчерашнего разговора. Мне оставалось лишь проведать ветерана войны и понять, во что выльется его участие в решении моих проблем.
Утром в компании Нади Ивановой я сделал зарядку. Ничем не выказал ей своего волнения. И не сообщил о своём решении прогулять школу. На Надином лице то и дело расцветала мечтательная улыбка — я не решился прогнать её с лица Мишиной мамы упоминанием своих передряг (тем более что те пока существовали только в теории — я надеялся, что там они и останутся). Разделил с Надей Ивановой завтрак, проводил её до двери (заверил, что выглядела она сегодня «просто чудесно»). Подбросил я пару комплиментов и Зое Каховской, дожидавшейся меня на углу дома (в компании споривших мальчишек) — сработал по принципу «лести много не бывает». И лишь потом объявил детям, что не пойду сегодня в школу.
 
— А чё такое? — спросил Вовчик.
У него ещё с вечера под правым глазом красовался «фингал» — рыжий заверял, что «заработал» его на вчерашней тренировке по боксу.
Я сообщил приятелям, что должен («вот прямо сейчас») проведать одинокого пенсионера, ветерана Великой Отечественной войны («того самого, к кому я бегал в воскресенье, когда мы собирались у Павлика»). О пересадке кактусов говорить не стал. Но наплёл с три короба о том, что переживаю за здоровье старика. Намекнул Зое, что тоже участвую в шефской помощи ветеранам («той самой, приуроченной к ноябрьским праздникам, о которой говорили на классном часе»). И в очередной раз для себя отметил, насколько просто общаться с детьми. Мои юные приятели не набросились на меня с вопросами «зачем» и «почему». Они лишь деловито покивали головами и поинтересовались, не нужна ли мне (и «тому ветерану») их помощь. Я заверил детей, что справлюсь сам.
А Зое Каховской шепнул:
— Классухе скажи, что у меня сегодня утром случился припадок.
* * *
В составе привычной компании я дошёл до семнадцатой школы. Слушал рассказы Вовчика и короткие замечания Павлика Солнцева (не знал, что в детстве я любил «язвить»), ловил на себе Зоины задумчивые взгляды (председатель Совета отряда четвёртого «А» класса будто заподозрила меня во лжи, но не спешила с обвинениями). Если я чем-то и выделялся в толпе бредущих на занятия школьников, то только тем, что не прихватил с собой сумку с учебниками (я всё же нарядился в школьную форму и отглаженный ещё вчера пионерский галстук). Но почувствовал себя белой вороной, когда проводил приятелей взглядом (до дверей школы) и зашагал «против течения» — в сторону улицы Первомайская.
Как и в прошлый раз, двор дома тридцать семь прятался в тени деревьев. Солнце сейчас освещало лишь окна верхних этажей — на тех плясали яркие блики. Я прикинул, что до оконных стёкол квартиры Лукина прямые солнечные лучи доберутся не раньше, чем через час. Не спеша прошёлся мимо висевшего за стеклом кашпо: полюбовался на сделанную моими руками подвеску, что по-прежнему маячила в окне (за прошедшие с моего прошлого визита недели шарообразный кактус уступил место в кашпо своему дальнему родственнику — небольшому, росшему в виде куста с толстыми остроконечными полосатыми листьями). На подоконниках генерал-майора я рассмотрел ещё с десяток цветков — распознал лишь «денежное дерево».
У двери подъезда я задержался. Поправил воротник рубашки, ощупал узел пионерского галстука. С удивлением отметил, что нервничаю. Вспомнил суровый взгляд генерал-майора Лукина — того седого остроносого и темноглазого мужчины, что смотрел с чёрно-белой фотографии, которую я раздобыл для демонстрации в своём видеорассказе о преступлениях «врача-убийцы» Тёткиной. Покачал головой. «Детский сад, штаны на лямках… — мысленно произнёс я. — Разволновался, как подросток на пороге борделя». Взглянул на циферблат часов — минуту назад начался первый урок. Я постарался не думать о том, что классная позвонит на работу Наде, проверит слова Каховской о моём приступе. Решительно распахнул дверь и шагнул в полумрак подъезда.
Смутно припомнил, что генерал-майор авиации проживал один в четырёхкомнатной квартире. Пенсионера ежедневно проведывала невестка, вдова его старшего сына (та, что в моей прошлой жизни заявила об убийстве генерал-майора). Женщина жила на этой же улице, в четырёх кварталах от дома Лукина. Дети Фрола Прокопьевича (младший сын и дочь) в Великозаводске не проживали — их биографиями я не интересовался. Не выяснял я и количество внуков Лукина: ведь я снимал ролик о «враче-убийце», а не о её жертвах. Короткий рассказ о личности убитого Тёткиной ветерана Великой Отечественной войны в том моём рассказе не занял и минуты — я вкратце пересказал то, что за четверть часа нарыл о Лукине в интернете.