Клятва, которую мы даем (ЛП)

Насколько проще быть устрашающим. Если люди боятся тебя, они не рискнут подойти близко.
По правде говоря, я не знаю Коралину.
Вообще не знаю.
Ни того, что заставляет ее смеяться, ни ее любимого цвета. Кем она хочет стать, когда вырастет, или есть ли у нее аллергия на моллюсков.
Вот что делает это… странным для меня. У меня есть связь с человеком, которого я почти не знаю.
Я не знаю ее так, как большинство, но я знаю ее так, как никто другой никогда не узнает.
Наши травмы — это родственные души, эмоциональные потрясения, которые разделяют два незнакомца на переплетении путей. Мы оба бежали, пытаясь забыть, и прошлое наказывает нас обоих за это.
«Свет», как организатор этого мероприятия, был для меня просто неким бонусом.
Хеди Тенор пришла в компанию моего отца, когда та только создавала организацию, и попросила нас стать соучредителями. По словам совета директоров, это был способ связать имя Хоторна с чем-то хорошим.
Я отказался.
Вместо этого я выписывал ей чек, когда им требовалось финансирование или пожертвование от имени Розмари. Я не хотел, чтобы эта организация, работа Хеди и ее боль стали инструментом маркетинга для «Хоторн Технолоджи».
Эти девочки заслуживают большего, чем просто жалость.
— Что ты видишь?
Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на нее, неподвижно стоящую рядом со мной. Между нашими плечами расстояние в несколько дюймов. Знает ли она, насколько это очевидно? Как она физически и эмоционально держит других на расстоянии?
Я прослеживаю взглядом изгиб ее изящного носика, ногтями цвета индиго она заправляет прядь белых волос за ухо.
И что же я вижу?
Девушку, которой так или иначе восхищается почти каждый мужчина в этой комнате.
Не только потому, что она художник, а потому что она обаятельна. Это не имеет ничего общего с ее красотой. Многие женщины красивы, но именно так она незаметно привлекает к себе внимание, не подозревая о том, какой эффект производит на окружающих. Это проявляется в ее походке, жестах при разговоре, осанке.
В ее глазах появляется отрешенный блеск, из-за которого губы вытягиваются в прямую линию. Это делает ее неприступной, как будто ты не хочешь тревожить мысли, которые витают у нее в голове.
И все же…
Ты, блядь, ничего не можешь с собой поделать. У тебя практически нет выбора, кроме как увидеть ее поближе.
Не помогает и то, что серебристое платье, в которое она одета, облегает каждый изгиб, струится ниже груди и обнажает левую ногу чуть ниже бедра, подчеркивая изящество ее убийственной фигуры.
Я поворачиваюсь обратно к картине, засовывая руки в карманы.
— Человек, который слишком много думает и слишком мало говорит, — произношу я, гадая, оказывает ли мой голос на нее такой же эффект в этой освещенной комнате, как и в тени безмолвного коридора.
— В рейтинге Forbes «30 до 30» не упомянули, что ты искусствовед, — краем глаза я наблюдаю за тем, как она скрещивает стройные руки на груди.
— Ты веришь всему, что читаешь обо мне?
— То немногое, что я читала, похоже, было ложью, — я не упускаю из виду, как она выделила слово «немногое», желая напомнить мне о том, как мало я волнуюее. — Говорят, ты неразговорчив. Однако, похоже, это не так.
— С тобой.
Мой ответ удивляет ее. Может быть, это из-за честности, а может быть, из-за ее недоверия. Это правда, что я мало разговариваю, ни с незнакомцами и не ради веселья, но мне нравится разговаривать с ней.
Мне нравится знать, что кто-то хочет слышать мой голос, и, хотя она отрицает это, она хочет быть этим кем-то. Я думаю, что Коралина Уиттакер думает обо мне чаще, чем ей хотелось бы, чтобы я знал. Что она испытывает ко мне любопытство из-за той ночи в «Вербене»? Когда мой голос был единственным, что удерживало ее от падения за грань?
Я почувствовал это.
Эту связь. Ту, которую я почувствовал, когда увидел, как она покидает поместье Синклеров. Ту, что я почувствовал, когда навещал ее в больнице. Тот тайный язык, который понимали только мы двое, когда она звонила мне. Та маленькая ниточка судьбы, которая не позволяла мне отвести от нее взгляд в том клубе.
 
Она вибрировала между нами, как секрет.
Ее убивает, что она не может взять в руки ножницы и разрезать ее.
Меня убивает то, что я хочу большего.
Я не должен желать большего ни от кого. Особенно от нее.
— Это должно заставить меня почувствовать себя особенной?
Я поворачиваю голову в ее сторону, и наши глаза впервые за сегодняшний вечер встречаются. В них нет ни капли застенчивости. Она выдерживает мой взгляд, одна темная бровь выгнута дугой, накрашенные темно-красные губы образуют линию, которая не подразумевает веселья.
Сурово красива, с очень небольшим оттенком мягкости на лице.
Ее каштановые волосы спадают за плечи, а белые пряди спереди заправлены за уши, чтобы продемонстрировать бриллианты, пронзающие мочки. Каждое ее движение кажется расчетливым, как будто она отточила искусство самосохранения в мире, который учил ее быть осторожной.
— Что-то вроде этого, — дразню я, не разрывая зрительного контакта.
Она хочет, чтобы люди воспринимали ее равнодушной.
Но она не может скрыть теплоту в своих глазах цвета каштана. Они не могут лгать. Несмотря на отстраненность, холодное безразличие, напоминающее окружающим о дистанции, которую она держит между собой и миром, в глубине скрывается более мягкое существо.
Невидимая крепость, которую она возвела вокруг себя, защищает ее от всех. В том числе и от себя самой, я полагаю.
— Ты выследил меня, чтобы поблагодарить? — выдыхает она, сверкнув глазами. — Или тебе нужны извинения за то, что я сбежала из «Вербены»? Дай мне знать, что я могу покончить с этим, и мы могли бы вернуться к тому, что никогда не знали о существовании друг друга.
Думаю, какая-то часть меня может быть садистом, раз мне это нравится. Зная, как меня не беспокоит ее язвительность, упрямство, которое делает ее злой. Я не враг Коралине, но я представляю угрозу.
Она знает, что на меня такое отношение не действует, и это доводит ее до бешенства.
Это мило.
— Почему я заставляю тебя чувствовать себя неуютно, Коралина?
Ее голова дергается, брови нахмурены, как будто я ее ударил.
— Это не так, — твердо говорит она, высоко подняв подбородок.
— Ты напряжена, — бормочу я.
Уголок моих губ слегка подергивается, и ухмылка, которую я не могу предотвратить, расползается по моему лицу, когда ее брови взлетают к линии роста волос. Несомненный розовый румянец окрашивает ее загорелые щеки.
Может, я и не умею общаться с людьми, но разбираться с головоломками у меня получается охренительно.
Я ей не враг. Я — угроза.
Коралину тянет ко мне, и это ее беспокоит. Так сильно беспокоит, что я могу получить худший из ее ядов, если буду слишком настойчив.
— Прости? — Коралина насмехается, обижаясь или, по крайней мере, пытаясь обидеться.
— У тебя напряженная поза, руки скрещены — если ты продолжишь сжимать их так же сильно, то на коже останутся отметины от ногтей, — я слегка наклоняю голову, ловя момент, когда она ослабляет хватку. — Твое тело говорит мне, что тебе некомфортно. Я спросил почему.
Мимо проходит официант с подносом пузырящегося шампанского, и она берет бокал, осторожно держа его между пальцами, и опускает взгляд, прикрывая глаза.
— Я просто хочу знать, чего ты от меня хочешь. Я бы предпочла просто покончить с этим. Нет необходимости в прелюдии.
Я провожу языком по передней части зубов, прикусывая губу. Когда я киваю, молча хваля ее за сексуальный подтекст, она стоит прямо, самодовольная, словно только что передвинула свою пешку к моему заднему ряду, пытаясь перевести ее в ферзя, чтобы поставить шах и мат.
— Что я могу от тебя хотеть?
— Ну… — она вздыхает, подносит бокал с шампанским к губам и делает глоток, — теперь я в долгу перед тобой за две услуги.