Кошачий глаз

– Знаешь, мне кажется, Чарская нарочно выбирает только добрые воспоминания, а плохие нарочно пропускает.
«Подозреваю, что Ольга просто не обращает на них внимания. Они для нее не существуют».
– Но почему?
«Это особенность человеческой психики. Ты наверняка замечала: когда человек здоров и счастлив, он сеет вокруг себя свет, добро и хорошее настроение. Если же человек болен, зол или обижен, он стремится сделать больно всем, кто его окружает – обругать, обидеть, обесценить чей-нибудь важный поступок. Это происходит автоматически, Света, люди не всегда способны здраво оценить свое поведение и понять, почему сегодня они любят весь мир, а завтра люто его ненавидят».
– Хочешь сказать, Чарская постоянно находится в дурном расположении духа, и поэтому стремится испортить его всем остальным? У нее что, проблемы в семье? С мужем разводится? Или дети из школы плохие оценки приносят?
«У Ольги нет семьи, Света. Ни мужа, ни детей. Никого».
– А родители? Братья, сестры?
«Тоже нет. Когда-то они у нее были, однако давным-давно умерли. Я уже говорил тебе: Оля гораздо старше, чем кажется. Она их всех пережила».
С ума сойти.
– Но ведь у нее должны быть какие-то друзья, – растерянно пробормотала я. – Любовники, двоюродные племянники или даже внуки… Неужели Чарская совсем одна?
«Именно так. Знаешь, я думаю, Оля забирает у клиентов добрые воспоминания, потому что их не хватает ей самой. Поверь, Света, она вовсе не стерва и зла на самом деле никому не желает».
Серьезно? Как по мне, это спорное утверждение. Если мне не хватает хлеба, я могу его купить, а еще могу украсть или силой у кого-нибудь отнять. Что из этих трех вариантов более правильно и менее порицаемо обществом?
Если Чарской не хватает хороших эмоций, почему бы ей ими не обзавестись? Разве это сложно? Можно сходить в театр или на концерт, покормить в парке белок и птиц, купить новое платье, завести приятное знакомство. Вариантов – тьма.
«Все не так просто, Света. Подобных воспоминаний у Ольги много. У нее проблема с базовыми – теми, на которых строится характер, привычки, отношение к миру и все такое прочее. Обрести их заново очень и очень непросто».
– Сташек. Ты подслушиваешь мои мысли?
«Ты слишком громко думаешь. Я уши заткнуть не могу, извини. У меня лапки».
– Очень смешно… Погоди-ка. У Чарской нет базовых воспоминаний? Как это может быть?
«Я не говорил, что их нет. Я сказал, что у нее с ними проблема. А вообще, хватит об этом. У тебя еще полно работы».
– Нет, постой. Ты меня запутал. Объясни, что ты имеешь в виду.
«И не подумаю. Это слишком щекотливая тема, и нас с тобой она не касается. Если тебе интересно, подойди к Ольге и спроси у нее сама».
– Шутишь? Она мне ничего не скажет.
«И правильно. Нечего совать нос в чужие дела. Я и так рассказал больше, чем нужно. Все, я пошел. Не буду тебе мешать».
***
Спустя три дня во время утреннего чаепития Ольга Сергеевна объявила, что после обеда я останусь в ломбарде одна.
– Я уеду по делам и вернусь только завтра, – сказала она. – Если придут клиенты, обслужишь их сама.
Эта новость меня порадовала. Хорошенько обдумав последний разговор со Сташеком, я решила провести эксперимент, но для этого требовалось принять посетителя в отсутствие Чарской.
Стараясь скрыть приятное возбуждение, я заверила начальницу, что все сделаю в лучшем виде. Сташек наверняка заметил, что я кое-что задумала, однако виду не подавал и своей хозяйке ничего не говорил.
Ольга Сергеевна ушла из «Кошачьего глаза» после полудня. Когда ее автомобиль скрылся за поворотом, я быстро перекусила принесенным из дома рагу и переместилась в ее кабинет. Утром в ломбарде было тихо, и я очень надеялась, что хотя бы во второй половине дня ко мне кто-нибудь заглянет.
Надежда оправдалась в третьем часу дня. Скрипнула входная дверь и в холле раздались тихие неуверенные шаги. Я отложила в сторону бумаги, которые распределяла по папкам, и вышла навстречу визитеру.
 
Им оказалась невысокая худенькая девушка примерно моего возраста.
– Добрый день, – с улыбкой сказала ей я. – Чем могу помочь?
– Здравствуйте, – ответила она. – Я бы хотела заложить золотой браслет. Можно?
Я жестом пригласила ее в кабинет. Сташек неслышно скользнул за нами.
Браслет был не золотым, а позолоченным, и стоил копейки. А вот воспоминания девушки, которые показал мне кот, оказались гораздо интереснее.
Клиентку звали Мариной, и она работала швеей в одном из местных ателье. Семь месяцев назад Марина купила крошечную однокомнатную квартирку в старой панельной пятиэтажке, и теперь почти все ее деньги уходили на оплату ипотеки, неторопливый ремонт и покупку кое-какой мебели. В выходные Марина подрабатывала на полставки в детском кружке мягкой игрушки – учила девочек мастерить из разноцветных лоскутков зайчиков и мышек.
В этом месяце девушка приобрела новую люстру, и деньги неожиданно закончились. До следующей зарплаты оставалось больше недели, поэтому она решила заложить в ломбарде браслет, который несколько лет назад ей подарила подруга.
На самом деле, браслет можно было не закладывать, а попросить помощи у матери. Однако Марина категорически не хотела этого делать. Она знала: родительница ей не откажет, но, прежде чем дать денег, будет долго ворчать и выговаривать дочери за то, что та решила от нее отселиться.
– Разве я тебя выгоняла? – непременно спросит она у Марины. – Нет! Ты жила тут, как королева! Лишний раз тряпку в руки не брала. И что? Свободы захотелось? Самостоятельности? Самостоятельной быть хорошо, когда в кармане звенят монеты и шуршат купюры. У тебя же там дырка, и ветер гуляет. Это же надо – всю получку в ипотеку вливать! И хорошо, если бы ты такие деньжищи за царские палаты платила. У тебя же клоповник, Маринка. Самый настоящий.
Мать прекрасно понимает, что дочь в этот клоповник сбежала от нее. Сбежала при первой возможности, несмотря на вопли родительницы, маленькую зарплату и жизнь в режиме жесточайшей экономии. Самое гадкое было в том, что эта жизнь Маринку устаивала. Получив возможность жить в собственной квартире, девушка расцвела и даже не думала раскаиваться в своем поспешном поступке и проситься обратно в родительскую квартиру.
Отношения с мамой у Марины были сложными всегда.
Они долгое время жили вдвоем – отец ушел из семьи, когда дочери было десять лет. После этого мать будто подменили. Ладить с ней и раньше было не просто, а после развода она словно сорвалась с цепи: часто кричала, придиралась к каждому Маринкиному вздоху, в приступе ярости разбивала об стену чайные чашки, а однажды собственноручно обстригла дочь налысо.
Марине тогда было двенадцать лет, и она впервые в жизни покрасила волосы – сама и втайне от матери. Та, конечно же, быстро обо всем узнала, и, заявив, что новый цвет волос девочке не идет, схватила старые портняжные ножницы и обкорнала дочь, как шелудивую дворняжку.
Маринка, конечно, сопротивлялась – вырывалась и орала так, что на ее вопли прибежала соседка. Потом эта соседка отпаивала их обеих чаем и валерианкой, а затем самолично отвела девочку в парикмахерскую – то, что натворила на голове мать, оставлять было немыслимо.
После этого случая Марина мать возненавидела. Каждый ее жест, каждое слово вызывали у девушки сильнейшее раздражение. Их любой разговор завершался скандалом, а воспоминание о родительнице портило молодой швее настроение.
Ножницы, которыми матушка остригла ей волосы, Марина хранила у себя. Это была единственная вещь, которую, помимо одежды и средств гигиены, она забрала в свою новою квартиру. Ножницы были сделаны из хорошего металла, и ими оказалось удобно работать.
А еще к ним было привязано сильнейшее воспоминание детства, до сих пор портившее ей жизнь.
Я отложила в сторону позолоченный браслет, который все это время вертела в руках.
– Могу предложить за ваше украшение тысячу рублей.