Запрещенный роман
-У Лели хлынули из глаз слезы, она обхватила Яшу за плечи.
-- Народник ты мой!
Так они и сидели, пока не стали коченеть: тепло из избы выдуло.
Накрылись одеялом, политика исчезла, как черт от крестного знамения.
Лишь когда в избе зашуршали бумагой (дед Федосей, видно, стал подтапливать печурку), они снова уселись на скамье. Леля натянула на Яшу свитер с оленями на груди, который привезла ему, и -- нырнула под одеяло.
-- Скажу тебе, Леля, как родной... На наших глазах утверждалась эта форма "духовной жизни". Идеология -- на могиле идей. Я пошел в языкознание, чтобы быть подальше от этой идеологии. Но можно ли от нее уйти?.. Она -дубинка в руках... посредственности.
-- Папа считает -- мы должны писать на самый верх. Рассказать обо всем, что творится в университете. Письма языковедов доходят, ты сам знаешь!..
-- Твой папа, Леленька, великий хирург, но тут, прости меня...
-- Почему ты так думаешь? Какие у тебя основания так думать? Хирурги -люди, не склонные к иллюзиям...
Яша прошлепал босыми ногами к подоконнику, взял губами папиросу, торчком зажатую в спичечном коробке. Прикурил от головешки, морщась от едкого дымка, и почувствовал, что сейчас скажет то, что говорить не должен. Не имеет права.
Перед самым отъездом Сергей Викентьевич увез его на свою дачу. На станцию Раздоры, где живут маршалы и академики. Говорили о Яшиной работе, обедали, затем ушли в лес. Далеко зашли, выбрели к речке. Кругом ни души. Сергей Викентьевич оглянулся по сторонам и сказал тихо:
-- Ваш отъезд, любезный Яков Моисеевич, говорит о том, что от вас можно ожидать поступков непредсказуемых. Вы приедете в разоренный край, к вам потянутся люди, как к заступнику... Такое было уже со многими моими студентами, они вынуждены писать во все адреса.
Искать правды... Так вот, даже на краю могилы, -- он еще более понизил голос, -- не апеллировать к "замечательному грузину"... Или "прекрасному", как там его называли. Вы понимаете, о ком я говорю?.. -- И так как Яша ответил не сразу, а уставился на Викентьича несколько оторопело, Сергей Викентьевич еще раз оглянулся и задышал Яше в ухо: -- Он величайший злодей всех времен и народов! Я вам этого не говорил, а вы этого не слышали... А теперь домой!
На обратном пути Сергей Викентьевич остановился передохнуть, сказал вполголоса:
-- Я не переживу этой замечательной эры, вы, надеюсь, переживете... Дай вам Бог пережить!..
...Яша поглядел на Лелю, которая натянула до носа ватное, из цветных лоскутков, одеяло, похоже, ее бил озноб, и заставил себя промолчать. ЭТОГО ОН ЛЕЛЕ НЕ СКАЖЕТ. Не должен говорить: кто знает, как теперь сложится? Куда ее вызовут завтра? Послезавтра? Что-то, а признания там умеют вырывать. Даже отец говорил о себе такое... Нет, лучше об этом не думать!..
Леля повторяла свои вопросы, в голосе ее звучала обида, а он твердил про себя, как заведенный: "Нет, этого ей лучше не знать. Вообще не знать..."
IV
Когда Леля вернулась из Башкирии, дома ее ждало официальное уведомление: "Уволить из университета, как не соответствующую должности лаборанта..."
Леля опустилась на стул бессильно. На другой день позвонила. "Зайдите за расчетом", сказали.
"Пойти -- хлопнуть дверью?!" Взглянула на себя в зеркальную дверцу шкафа: "В чем пойти?" Выбрала синее, из китайского шелка платье -- давний подарок Яши ко дню рождения.
Подождала, когда начнутся лекции, чтоб коридоры опустели...
"Надпись на дверях другая, -- еще издали заметила она. -- Неужели Рожнова в шею?.."
Надпись действительно была другая. Вместо бумажной наклейки "Врио проректора Рожнов С.Х." красовалась табличка из синего стекла: "Проректор профессор Рожнов С.Х."
Помедлив, постучала.
Дневной свет едва пробивался сюда сквозь тяжелые шторы. Рожнов поднял навстречу Леле зеленоватое, от абажура, лицо.
-- Вам что угодно?
Из-за спины послышался голос секретарши:
-- Сергей Христофорович, из министерства!
Рожнов снял телефонную трубку.
-- Специалиста по хинди? -- переспросил он. -- Знаю, что приедет делегация. Да что, я рожу его, что ли. Нет на факультете специалиста по хинди. Нет, нет и нет! Опрошены все заведующие кафедрами.
-- Я знаю хинди, -- тихо сказала Леля.
Рожнов бросил трубку на рычаг.
-- Мало ли, что вы знаете! Кому нужны ваши знания?!
Леля шагнула к столу.
-- Вам не нужны?! Университету нужны! Индийской делегации нужны! Я была у Татарцева еще месяц назад, и он сказал...
Оттого ли, что с лица Лели еще не сошел южный, цвета кофе с молоком, загар, оттого ли, что лицо ее преобразила гневная решимость, -- оно не казалось сейчас Рожнову "поблекшим от зубрежки", как он говаривал самому себе. В ярко-синем китайского шелка платье, с голубой, под цвет глаз, каемкой на нагрудном кармашке, она была так же молода и так же хороша, как в те дни, когда он увез ее на яхте...
Рожнов поджал губы, произнес, как мог твердо:
-- Вам не место в университете!.. Тем более, в связи с выявившимися обстоятельствами. Вплоть до завершения расследования...
Леля опустила руку на стол, постояла с таким видом, словно бы слова Рожнова ее совершенно не касались. Только пальцы ее невольно сжались в кулак. Он показался Рожнову крупным, мужским.
Леля глядела на Рожнова молча, слегка постукивая кулаком по столу, словно предупреждая его: "Ну, теперь держись!"
На какое-то мгновенье Рожнов испугался. Словно бы он и в самом деле выстрелил, но -- оружие дало осечку. И на очереди выстрел противника.
Леля вышла из кабинета Рожнова, высоко подняв голову, демонстрируя, насколько хватало сил, свою невозмутимость.
"Знает, что с Яшей? Нет, еще рано. Все это -- чистая самодеятельность..."
Спустя час она подымалась по широким ступеням Министерства высшего образования. Заместитель министра Татарцев, оплывший за этот год до пингвиньей округлости, принял ее сразу. Как только доложили. Он был с ней любезен, почти нежен. Она ему не мешала. А специалистов не хватало всюду. Порой катастрофически... Он предложил ей на выбор место преподавателя в Ленинграде или старшего преподавателя в Чебоксарах...
Леля не смогла удержаться от восклицания:
-- Оплата повышается за удаленность от Рожнова?
Усмехнувшись, он позвонил Рожнову.
Тот стоял на своем.
Татарцев пожал плечами; пригнувшись начал что-то искать в ящиках стола, отчего его плечи, казалось, колыхались выше головы...
В университете, и в самом деле, недоумевали, почему Рожнов так упрямо, рассудку вопреки, наперекор стихии, препятствует возвращению Светловой на филологический факультет. Почему он, хитрый, расчетливый человек, ведет себя, как капризный мальчишка, который, уткнувшись носом в угол, топает ногами и на все доводы старших отвечает: "Не хочу! Не буду!"
Галя предполагала, что в свое время Рожнов был излишне откровенен со Светловой. Крашеная блондинка Эльвира Родионова, тоненькая, как мальчик, находила в неразумном упрямстве Рожнова "месть оскорбленного чувства... Если только он вообще способен на чувство", -- добавляла она брезгливо.
Но дело было не только в Леле, которая не скрывала своего отношения к Рожнову. Ее восстановление означало бы, что на него есть управа. Его перестали бы бояться, а Рожнов больше всего на свете опасался, что его перестанут бояться.
Недели через полторы Лелю окликнул возле университета знакомый голос. Профессор Ростислав Владимирович Преображенский был весь в темном: темное пальто, темный костюм, темная шляпа.
-- О, последний могикан науки! -- приветствовал он Лелю и участливо потряс ее исхудалую руку. -- Как себя чувствуете, милая? Откуда вы такая злая?
-- Из отдела кадров университета...
-- Не встретили понимания? -- Преображенский понизил голос. -- На их физиоГномиях были начертаны сановитьсть и глянцевитая отрешенность?
Леля усмехнулась горько:
-- Сообщили, что на меня поступил донос. Что я не Светлова и не Леля. А некто Белецкая Лиля. Я скрываю свою национальность. Начато расследование. "Расследование... чего? -- спрашиваю. -- Не еврейка ли я, случайно?" Не удостоили ответом...