Запрещенный роман
Оставив дверь приоткрытой, Галя на цыпочках приблизилась к Юре.
-- Извини, что я к тебе со своим маленьким делом.
До утомительности обстоятельно, утопая в мелочах, Галя рассказала Юре о том, как Рожнов пытается ее "ущучить".
-- Пристал, как банный лист. Именно ко мне пристал. Надо же! Почему именно ко мне?
Ей казалось, она знала почему. Это и заставляло ее страдать.
Галя приехала в город, чтобы стать врачом. Когда ей в медицинском институте возвратили аттестат ("за неимением мест"), она успела взглянуть в свою анкету. Фраза "отец исключен из партии и демобилизован" была подчеркнута. Только эта фраза.
"Надо же! Он пил, а я расхлебывай". -- Галя полдня проревела на гранитных ступенях института. Поступая в университет, она в первый раз в жизни соврала в анкете.
Сначала ее мучило, что она так начала свой путь в науку. Потом вралось легче...
"Кому это надо, чтобы я выросла врушей? -- Галя всхлипнула, глядя на нахмуренного Юру. -- Вот кому! Рожнову! Он все учитывает. Мол, Петрищева -нуль без палочки. Ничто. В перспективе -- клушка. Ей голову задурить -- раз плюнуть... Столько раз брехала, что ей стоит еще разок!" -- Галя вытерла мокрую щеку, затем без всякого перехода спросила, не хочет ли Юрастик сходить в кино. У нее есть два билета на шведский фильм.
Если бы она смогла выразить то, что сейчас чувствовала, это была бы страстная исповедь отверженной, но благодарной любви. Гале казалось, что именно эта любовь выжигает из ее сердца все дурное. Если бы не Юра, она, наверное, стала бы клеветницей, наушницей Рожнова, вообще дрянью.
"Как мне сейчас поступить, чтобы не опротиветь самой себе, -- сказала бы она Юре, -- чтобы все-все поверили -- Галя, честная душа, она не побоится сказать правду даже самому Рожнову!"
Но Галя не пыталась разобраться в чувствах, а если бы и попыталась, то все равно не смогла бы их выразить. С каждой фразой она расстраивалась все больше и больше!
-- Почему он решил ущучить именно меня? Именно меня натравить на Лелю?
Юра молчал, поглядывая на Галю.
Брови у нее подбриты. От этого плоские надбровные дуги кажутся ссадинами. Под выпуклыми, как у галчонка, глазами пыльца от накрашенных ресниц.
У Юры вдруг мелькнула необычная для него мысль: сколько времени и энергии потрачено на то, чтобы обезобразить Галку. "Дуреха ты наша"...
Он застыдился своего недоброго чувства. "Не могу помочь человеку, вот и сволочусь..."
Но за этим возникло чувство еще более стыдное. У него лицо обдало жаром, когда он вспомнил, как готовилась в университете "научная сессия" в честь десятилетия сталинской конституции.
На расширенное заседание парткома пригласили комсомольский актив, учить уму-разуму. Он, Юра, попал на столь высокое действо впервые.
Татарцев произнес вступительное слово в защиту партийности и народности, хотя никто против этого и не возражал... Это и насторожило.
Юра был тогда второкурсником, но уже знал: коль начали о партийности и народности, тотчас станут изобличать кого-либо в беспартийности помыслов и безродности. Все пять лет затем повторялся на его глазах этот жертвенный обряд, напоминавший Юре строку из крыловской басни: "Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом здесь чистое мутить питье мое..."
После памятной всем юбилейной сессии кривая истерии круто взмыла вверх. В газетах, что ни месяц, стали выскакивать, точно фурункулы на теле человека, страдающего неправильным обменом веществ, статьи и "сообщения" аспирантов Татарцева о Сергее Викентьевиче Родионове, Преображенском, а недавно появился и похожий на удар кистенем по голове фельетон о пособнике космополитов, низкопоклоннике академике Родионове. Студенты, не сговариваясь, дружно окрестили его "фельетонным бандитизмом".
Юра взглянул на брови-ссадины Гали, вздохнул:
-- Хоть у тебя, Галя, и дай Бог голосина, но кто его расслышит в этом поросячьем визге... -- Он умолк, ощутив вдруг остро, как никогда ранее, что этот газетный визг и есть взявшие "новые высоты" татарцевскиея партийность и народность, которые не оставят места в жизни ни для Сергея Викентьевича, ни для Лели, да и для него, Юры Лебедева, если он не двинется за Татарцевым и Рожновым следом в след...
-- А что, если дать им бой, а? Твой голос да мой голос. В горах от этого случается камнепад... Они на танках, а мы на санках... Боишься, Галка?
-- Невезучая я, -- Галя развела руками. -- Голос мужской, а судьба бабья... Юрастик, ну что же мне такое сделать, чтобы Рожнов про меня... забыл, а?
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
I
Сергею Рожнову в юности ударом сорванной мачты искривило шейные позвонки; голова его подалась вперед, что придавало ему, особенно когда он работал за письменным столом, сходство с гончей.
В передней неистовствовал звонок. Всполошить квартиру в такой поздний час не позволил бы себе даже ополоумевший от зубной боли пациент матери.
"Крестный" прикатил!
Рожнов скинул с широченных плеч Федора Филипповича Татарцева плащ из тонкого габардина и настежь распахнул дверь своего кабинета.
-- У тебя и ночью как днем! -- Татарцев нацепил на нос обрезанное турецким полумесяцем пенсне и одобрительно осмотрел кабинет, обитый коричневым линкрустом и освещенный плафонами дневного света. Этот жидкий голубоватый свет вовсе не был похож на дневной.
Покачиваясь в кожаном кресле (Рожнов сам сконструировал этот гибрид зубоврачебного кресла и качалки), Татарцев углубился в чтение документов, заранее приготовленных для него.
-- М-м-м... -- проборматывал Татарцев вступительную часть, -- Рожнов Сергей Христофорович... членом-корреспондентом... м-м... Институт языкознания Академии наук, ученый совет филологического... м-м... Почему не указан пединститут?.. Прокатили на вороных?! Так-так, Горелик жаждет, чтобы ему загнули салазки.
Он щелкнул переключателем, чтоб стало светлее, но плафоны совсем погасли. Зато зажглись зеленые глаза у фарфоровой совы, стоявшей на книжном шкафу.
-- Страсти какие! Как в лесу.
Филологическое образование изощряло способность Сергея прикрывать свой срам -- от самого себя -- перышками философических сентенций: для вполне развитого мышления, прочитал он у Гегеля, прекрасного нет. Есть только истинное.
Истинным был лишь страх: те, кто быстро выдвигают, умеют и задвинуть с такой же быстротой...
В заочную аспирантуру поступил еще до войны: на всякий случай, подстелить соломки. "Защититься"...
Диссертация увлекла его: он попал в руки Сергея Викентьевича Родионова. Подумать только, десятки тысяч людей, живущих у снеговых пиков Центрального Кавказа, не могут выразить письменно своих чувств на родном языке. У целой народности нет ни письменности, ни литературы. Рассказать о прошлом могут только утварь и хитроумные зарубки на деревянных плашках. Он, Рожнов, даст этим людям родной язык, создаст им грамматику!
Рожнов писал кандидатскую пять лет. В горных аулах его встречали торжественно, как Бога, подносили вино в отделанных серебром рогах. Порой он чувствовал себя Прометеем, который должен принести огонь в эти горы. Сергей Викентьевич был убежден, что Рожнов станет его преемником, славой университета, да и сам Сергей начал уже привыкать к этой мысли. Он был счастлив; отец гордился им, говорил, воздев трясущиеся руки:
-- П-перво-наперво, ты будешь независим от Глашки (между собой они звали мать Глашкой). Ты будешь свободен в своих поступках, как Саваоф!..
Рожнов оглядывался на свою жизнь с тоской. Как он мог мириться с чиновничье-комсомольской лямкой? Убивать в себе человека? Какое счастье, что на его пути встретился Сергей Викентьевич!
...Торжественную сессию в честь очередного юбилея сталинской конституции открывал, вместо "скандалиста" Сергея Викентьевича, замминистра Федор Филиппович Татарцев. Рожнов столкнулся со своим старым знакомым нос к носу. Тот не подал ему руки.
-- Ты, оказывается, упорствуешь в своих старых ошибках! -- сухо сказал Татарцев. -- До войны стоял на порочных позициях, и сейчас?.. Думаешь, общественность будет смотреть сквозь пальцы на твою многолетнюю объективно диверсионную деятельность против советской науки?