Запрещенный роман
Вернувшись в кабинет, он едва перевел дух:
-- Слава те, господи, не перевелись еще на свете порядочные люди! Обещает снять с них штаны... Как она в парттети залетела? Ничего не поймешь!..
Леля мяла в руках влажную землю -- она взяла ее из стоявшего в углу бочонка, в котором зеленела молоденькая сосна.
-- С Сергея Рожнова! Вот, с кого надо снять штаны! -- с ожесточением сказала Леля. -- Он -- главный во всех комиссиях! -- Земля сыпалась на рукав кофточки, но Леля не замечала этого. -- Если б не он...
Сергей Викентьевич слушал, моргая набрякшими, в коричневых пятнах, веками. Наконец, вставил добродушно-устало:
-- Прибегает ко мне Иришенька, внучка. "А мы, говорит, видели посла!" "Почему, думаешь, посла?" "Он с золотыми галунами". "А что он делал?" "Ковер выбивал". -- Сергей Викентьевич печально улыбнулся в бороду. -- Сергей иль другой какой лиходей! Исстари ведомо: был бы лес, будет и леший... -- Он потянул руку в сторону подоконника, на котором грудой лежали папки. -- Елена Петровна, отыщите-ка там свое "дело". Ну-с. Вы как думали, на вас дело не заведено?
Леля с недоумением перебирала пахнувшие пыльным картоном папки, на которых Сергеем Викентьевичем, по всем правилам чистописания, были начертаны фамилии и домашние адреса профессоров, аспирантов, студентов старших курсов -- филологов, археологов, историков. Мелькнула наклейка "Лебедев Юрий Михайлович". Наконец вот и ее "дело", тощенькое, с болтающимися тесемками.
Сергей Викентьевич вынул оттуда несколько полуистлевших листков, наклеенных на рисовую бумагу.
-- У вас голова строгая, математическая. Займитесь. -- Он подал Леле данные по только что начатому в одном из номерных институтов машинному переводу. -- Ваш зарытый пока что клад, Елена Петровна, -- алгоритм, то бишь двоичная система чисел, пригодная при машинном переводе. Вам придется впрячься в бурлацкую лямку, привести хотя бы некоторые особенности русского языка к алгоритму. Тут работы на два академических института. Вы первый сотрудник обоих институтов. И пока что вы единственный... Да, еще сказали, что это все секреты... В чем тут секреты, господи!.. Начните со словаря оборотов. Там, внизу, я выписал. -- Сергей Викентьевич припоминал, смежив дергавшиеся веки: -- Надо закодировать по двоичной системе... Нашли? Внизу... Обороты "вообще говоря", "в известной мере", "по большей части", "отнюдь не...", "идти речь"... "ну, и далее". Внизу ищите, на последней странице. -- Он добавил извиняющимся тоном: -- Что полвека назад писал, помню. А что полмесяца назад... ни словечка не держится! Нашли?
У Лели порозовели щеки. Только сейчас она поняла, что за "дела" лежат на подоконнике. Дела, которые Сергей Викентьевич не успел завершить в своей подвижнической жизни. А порой даже не начал... Его научное завещание.
В жизни Лели не было минуты выше и торжественнее. Только сейчас она окончательно убедилась, что Сергей Викентьевич верит ей как ученому.
-- А меня, -- неожиданно сказала Леля, -- заставляли выступать против вас.
Тут произошло то, что Леля позже старалась никогда не вспоминать.
Сергей Викентьевич поднял на нее свои добрые светлые глаза.
-- Выступите. Непременно выступите.
-- Против вас, -- решив, что он ее не расслышал, повторила Леля громче.
-- А то против кого... -- Он взял со стола какие-то листки и прочел: "Поддерживая компаративистские теории, я объективно лил воду на антимарксистскую..." и так далее. Семь верст до небес, и все лесом. Вас сразу берут в аспирантуру...
Руки Лели упали, как перебитые.
-- Сергей Викентьевич, да вы знаете, как это называется по-русски?..
Сергей Викентьевич потыкал указательным пальцем в острую бородку на ручке палки. Когда он сердился, то слушал собеседника лишь затем, чтобы понять, как лучше возразить ему.
-- Не пой высоких стихов, Леленька, -- стукнул палкой об пол. -Слушали -- постановили! Никаких взаимовлияний в науке не существует. Отныне и вовеки! Аминь! Политика! Картошный домик! -- Сергей Викентьевич, округляя по староинтеллигентской манере "о" в иностранных словах, всегда спотыкался на слове "пОлитика"; вместо "чн" говорил "шн"; был консервативен даже в произношении. -- Ты смотри-смотри в окно-то! -- осердился он на Лелю, которая, показалось ему, слушала его недостаточно внимательно. Сполз на самый край кресла.
-- Кто живет силен, драчлив не бывает... -- Увидел наконец, укоризненный взгляд Лели и будто только сейчас услышал ее... -- Как по-русски называется? Так и называется: не согрешишь -- не покаешься, не покаешься -- не спасешься... Ну-ну, не горячитесь, голубица моя, не горячитесь. Ругают за это в прессе? Меня? -- Он дернул свою поределую за последний год бородку и возгласил злорадно: -- А я их не читаю! Не читаю! Да-с! Весь прошлый год выписывал одну только железнодорожную газету "Гудок". Телеграммы ТАСС в "Гудке" есть. Про университет не пишут. Замечательная газета! В этом году не выдержал. Снова газеты ворохами приносят. Кто мне запретит заглядывать только на первую и на последнюю страницы? Узнавать лишь про неслыханные урожаи да что у корейцев с китайцами. -- Он помолчал, комкая бородку в кулаке. -- Иль, может быть, Елена Петровна, лучше похерить мое покаяние, да намылить самому себе петлю банным мылом? Право слово, лучше? А?.. Не слы-шу? -- он поднялся, опираясь на трость. -- А тебя... Под ручку с Юрочкой Лебедевым -- по миру? Под чужие окна? В куски? А кто подаст?! Рожнов? У него самого полторы мысли в голове. И те татарские. -- Сергей Викентьевич схватился за подбитый гагачьим пухом отворот халата, словно собираясь рвануть его. -- Хотят, чтоб я повалялся у них в ногах, чтоб кошке на шею вместо бантика цитатку из Энгельса подвязал? А на хвост -- из статейки рожновской? Нате! Подавитесь! Зато темы исследований, альфа и омега бытия моего, в неприкосновенности. В ка-акое лихолетие сохранил. -- Он вынул из кармана халата платок и отошел к окну.
Невдалеке пронзительно взревела сирена пожарной ашины. Сергей Викентьвич ткнул палкой форточку. Чуть успокоившись, он обернулся к съежившейся в кресле Леле.
-- Бранить меня будешь! -- сказал он наставительным тоном. -- Изустно иль печатно, как прикажут! Брань на вороту не виснет... К добру это не приведет? Посмотрим! Примут, говорю, тебя в аспирантуру, точно примут, прикрепят хоть к татарам... Все одно ко мне дорога не заказана... Как так не возьмут?! Когда тебе предписано плеваться?.. Так скоро?! Что ж ты молчала! Возьми-ка перо!
Леля затрясла головой, коса растеребилась.
-- Возьми! -- Сергей Викентьевич пристукнул тростью. -- Нуте-с! "Работа Родионова..." Пиши без имени-отчества, так уничижительнее. "Опубликованная там-то, представляется нам ошибочной!" Нет! Погоди, я взгляну, как нынче полемизируют. -- Он раскрыл сегодняшнюю газету, уткнулся во внутренние страницы. -- Ну-те-с! "Родионов оболгал..."
Леля бросила ручку, обрызгав бумагу.
-- Писать! -- отвислые щеки Сергея Викентьевича побагровели. -- Тут, кто не вор, не попадет в фавор! Пиши: "Оболгал и оплевал..."
Через полчаса, когда Леля в состоянии, близком к прострации, спустилась по лестнице, ее догнал хрипловатый голос:
-- А валидол! Валидол-то! Забыла?
Газетные витрины на факультете вызывали больший ажиотаж, чем уличные. Прошел слух о рожновской статье, и тут же собралась толпа, подобная той, которая мгновенно окружает человека, сбитого автомобилем. Люди охают, гневаются, сокрушаются и постепенно расходятся, нервно озираясь по сторонам.
Татарцев дал указание не только читать, но и "углубленно изучать" статью Рожнова. Она стала почти что учебным пособием: у какого-то поистине легкомысленного студента, который не удосужился ее прочитать, не приняли экзамена по теоретическому "Введению в языкознание".
Но вышвырнуть Сергея Викентьевича с филологического факультета все-таки не удалось.
-- Кто будет читать санскрит? -- спросил у Рожнова Татарцев. -- Ты?
Тогда "высокая комиссия" квалифицировала основные научные темы профессора Родионова как "неактуальные". Предвидела, узнает он -- и тут же в отставку...