Противоестественно (СИ)

— Попросил совета у друга, которому помогал с разоблачением губернатора. Ты же знаешь, то, что однажды попадает в интернет, уже никогда не сможет исчезнуть. Статьи о том случае были, но отец через суд заставил сайты удалить их. Вернее, удалить те, что с фамилиями и фотографиями. Но в свободном доступе есть те, что ограничиваются общими фразами «известный бизнесмен», «схема выкупа», «предательство» и… — Макс понижает голос до шепота, прежде чем произнести: — … «групповое изнасилование».
Я титаническими усилиями сохраняю на лице нейтральное выражение и продолжаю спокойно вести машину, контролируя ситуацию на дороге. Мне не хочется как-то комментировать его заявление, но он и сам уже начинает задавать вопросы.
— Поэтому ты стал таким, да?
Если честно — нет. Та ситуация мало на меня повлияла, она всего лишь показала, насколько маленькое значение я имею в жизни брата. Я никто и ничто, я позор семьи, о котором хочется забыть.
Но Макс не должен этого знать, поэтому я отвечаю более развернуто.
— Нет, я тебе уже говорил, что ни о чем не жалею. Я такой, какой есть, потому что мне так удобно. Когда-нибудь ты поймешь, что не все должны быть веселыми, общительными и обаятельными.
Я беру с приборной доски маленький пульт для открытия автоматических ворот и заезжаю во двор потрясающего двухэтажного таунхауса, в который Владлен с семьей переехал несколько лет назад.
Мы, не глядя друг на друга, выходим из машины, и Макс протягивает ладонь, видимо, желая получить свои ключи обратно.
— Я отдам их только твоей матери, — заявляю, пряча руки в карманы куртки, будто он стал бы отбирать ключи силой.
— Я не маленький ребенок!
— О да, ты очень взрослый и рассудительный, раз додумался сесть за руль пьяным! — в моем голосе плещется яд, но я уже немного остыл, готовый к нормальному диалогу. — Шагай давай…
Я открываю дверь, запускаю его внутрь, и нам навстречу уже спешит Юлька.
— Боже, где ты был?! — рычит она, негодующе поглядывая на сына. Потом поворачивается ко мне. — Я так и знала, что он у тебя!
— Приехал после твоего звонка, — протягиваю ей ключи и добавляю: — До утра за руль ему нельзя. Ну, я пошел…
Разворачиваюсь, чтобы уйти и спокойно на улице вызвать такси, но негромкий голос с хорошо знакомыми властными нотками, произносит:
— Подожди.
Замираю, буквально ощущая, как склизкие щупальца обреченной беспомощности ползут по моему телу, сковывая ледяным страхом. Я снова не могу пошевелиться, не могу сопротивляться, только стоять и ждать приказа.
Будто я там, в клубе, перед Господином. Так и хочется принять какую-нибудь унизительную позу, демонстрирующую мою покорность.
Гадость.
— Зайди на минутку в мой кабинет, — небрежно произносит Владлен, и я наконец-то оборачиваюсь, поднимая на него глаза.
Он кажется равнодушным и спокойным, по-домашнему уютным в излюбленной клетчатой рубашке поверх футболки, в серых спортивных штанах, с буйными непокорными кудрями, прихваченными очками. Такой же великолепный, как и всегда.
В кабинете Владлен сразу становится за свой стол, Юлька подходит к окну, опираясь о подоконник, а я замираю практически в дверях, готовый в любую секунду сбежать…
— Макс, выйди, — спокойно произносит Владлен, и я быстро оглядываюсь, понимая, что племянник все это время следовал за мной по пятам.
— Нет! — холодно отвечает он, складывая руки на груди. Такой же упрямый, как отец. И такой же уверенный в своей правоте.
— Макс…
— Нет, папа, я никуда не уйду! — рычит он, сцепляясь с отцом взглядами. — Тебе придется считаться с моим мнением и придется считаться с мнением Кайи.
Я бы восхитился его смелостью. Все-таки говорить такое родителю… я себе подобное позволить не мог. Хотя, Владлен вряд ли когда-нибудь бил Макса. Уверен, он бы не оставил его в камере с заключенными, не позволил бы им избивать ни в чем не повинного мальчишку, не…
Да, Владлен не такой. Он хороший, при всей его строгости и непреклонности, он за своих детей готов убивать, а я не должен быть камнем преткновения в их отношениях. Никогда.
 
— Макс… — шепчу, оборачиваясь к племяннику. — Пожалуйста, выйди.
Он едва ли не задыхается от возмущения, видимо, думал, что я поддержу его, возомнил себя защитником обездоленных, но не спорит, выходит из кабинета, прикрыв за собой дверь.
— И как ты только сумел заработать у него авторитет? — недовольно ворчит Владлен, опираясь руками о стол.
— Для начала, я хотя бы говорю такие слова как «пожалуйста», «спасибо» и «извини», — с деловитым равнодушием бросаю я, засовывая руки в карманы. — О чем поговорить хотел?
Брат молчит какое-то время, а потом вздыхает, трет уставшие глаза пальцами и заявляет, не глядя на меня:
— Ты должен прекратить общаться с Максом.
— А разве я ищу с ним встреч? — отвечаю холодно, пока что сдерживая внутри клокочущую ярость. Оцепенение проходит, как всегда бывает после длительного нахождения в одном помещении с ним. Для меня пять минут в одной комнате — это уже слишком много, особенно, если половину этого времени я не способен вообще хоть на какие-то самостоятельные волевые решения. — Я не звоню ему, не пишу. Так может тебе стоит выдвигать свои требования Максу, а не мне?
— Ты знаешь, о чем я! — произносит Владлен, выразительно вскидывая бровь.
— Нет, не знаю. Хватит уже лезть ко мне! Я просто привез его, потому что он пьян, а ты нашел и здесь приглашение почитать мне нравоучения, да? Блять, Владлен… — мне физически хреново от его пронзительного взгляда, но я продолжаю, стараясь не смотреть в глаза. — Ты требовал, чтобы я не лез в твою жизнь, так какого черта лезешь в мою? Хватит приказывать и контролировать…
Юля хочет что-то сказать, но Владлен успевает раньше:
— Это не так.
— Не так? — мой голос срывается, я вот-вот улечу в настоящую истерику. — А как тогда ты объяснишь то, что я вынужден даже трахаться по расписанию в строго оговоренном месте, как какой-то кобель на случке?! Это было твое условие, братец! Ты настоял!
Психовать и голосить, когда Владлен с женой такие спокойные и непоколебимые, до тошноты обидно, но я не могу сдержаться. Особенно, когда он произносит:
— Я пытался огородить тебя от блядства.
Я замираю, ошарашенно моргая, будто мне отвесили хлесткую пощечину, и не могу найти слов, чтобы достойно ответить. Значит, он видит мою личную жизнь только в блядстве. Даже не допускает мысли, что я могу иначе.
— Да пошёл ты! — говорю это намного тише, чем все, что было сказано ранее, но чаша терпения Макса, который, я уверен, все это время стоял под дверью, слушая, видимо, переливается через край.
Рывком открывает дверь, кричит что-то отцу, но я уже не слышу. Мне так больно и обидно, что я не могу ни о чем думать, и только когда Макс хватает меня за запястье, выхожу из оцепенения.
Бью его по руке, освобождаясь от хватки и, глядя прямо в широко распахнутые от изумления глаза, отчаянно выдыхаю:
— Да отстань ты! Мальчишка! Не нужна мне твоя жалость!
Ни на кого больше не глядя, а в особенности на удивленного моею грубостью племянника, спешно покидаю дом. Останавливаюсь только на крыльце, чтобы достать сигареты и закурить. Слышу приглушенный крики: опять ссорятся, и едва ли не роняю зажигалку, когда рядом раздается писклявый детский голосок:
— Тут нельзя курить.
Мельком глянув на Софию, закутанную в плед с головой, отвечаю:
— Мне можно.
— Никому нельзя. Даже папе.
Вытаскиваю так и не зажженную сигарету изо рта и сую ее обратно в пачку, наблюдая, как София подходит ближе с явным намереньем сесть на ступени.
— Девочкам нельзя сидеть на холодном, — передразниваю ее писклявый голосок, но потом вздыхаю, понимая, что она ведь все равно будет делать то, что хочет.
Чертовы гены чертового Владлена!
Снимаю с себя шарф, складываю его квадратиком и кладу на деревянную ступеньку.
— Мальчикам тоже нельзя сидеть на холодном, — с робкой улыбкой бормочет она, когда мы уже минуты две в полном молчании наблюдаем за расхаживающей по двору кошкой.