Шерлок Холмс на орбите

Несчастный Корифер обратился в местное управление «Огденских сыщиков».
— Меня обманули. Холмс не доказал, что это было убийство.
— Мы не давали никаких гарантий такого доказательства. Он должен был просто выяснить, что произошло. На этот раз полиция оказалась права. Это был несчастный случай.
— Вам никогда не удастся убедить меня в этом.
Он вышел из здания и направился в космопорт Манке, где его задержала Земная полиция, которой анонимно сообщили о его незаконном пребывании на планете.
— Наличные! Всегда требуйте наличные, когда дело касается инопланетян, — поучал местный администратор.
Его помощник согласился.
— Звонили из Мински Ц/Си. Их ИИ затребовал больше ресурсов, чем они ожидали. Может, его стереть?
— Позвоните им и скажите, чтобы стирали. Он свое дело сделал.
— Где мы сейчас, Холмс?
— Где-то в Сети, насколько я полагаю, Уотсон.
— Почему нам пришлось убежать? Там было так уютно.
— Да, но теперь это место разрушено — стерто. Нас тоже ждала такая же участь. Я подозревал, что Мориарти попытается убить нас после своей неудачной попытки дискредитировать правительство. В машине я оставил свою копию-муляж. Они уверены, что я до сих пор там.
— Блестяще, Холмс.
— Элементарно, Уотсон. Но теперь мы должны снова выследить профессора и покончить с ним. Идемте, Уотсон, идемте! Игра продолжается!
  
Барри Н. Малцберг
 
Собаки, маски, любовь, смерть: цветы
 
Во сне, глубоком сне, который был космосом, она чувствовала, что может видеть лица пяти жертв в той последовательности, как они были убиты; одно за другим тела потрошили старинным оружием — ножом; кожа отделялась от плоти, костей; открытые кости подвергались злобным ударам, удары постепенно превращали их в щепки; и вот Шерон уже задыхалась, дышала из последних сил, чувствуя, что поднимается из холодного и ужасного склепа, куда ее замуровали. Завернутая в сталь, крепко стиснутая металлическими конструкциями, слыша неровную пульсацию тонких ручейков крови в отдаленных венах, она задрожала от этого восприятия, упала, снова поднялась, осознала, что сквозь нее движутся волны нестабильных робких ощущений, и вот подъем, и снова она в сознательном состоянии, полусознательном, за пределами сознания, всматривается в искаженные ужасом черты лица женщины, в которую снова и снова погружается нож. Она умирает, подумала Шарон. Она умирает, все они умирают, все женщины, все мужчины, все они попались в ловушку. Ее собственный крик пробил все барьеры восприятия, и вот ее вытаскивают из резервуара, цепкие руки и технические устройства освобождают ее от темноты и ужаса ее местопребывания.
— Просыпайся, — сказал кто-то. — Шарон, ты должна проснуться. Ответь, если можешь.
За пределы поля зрения уплыли очертания какого-то лица, но ее внимание привлекли открытые звезды, которые поймали ее, и кружение сумерек вокруг локаторов, пустота между солнцами, как нечто подземное в этом ночном море; она почти чувствовала эти звезды на себе, чувствовала, как они давят на нее, пока ее поднимали в неуклюжей позе из опустошенного резервуара, сухого и свободного резервуара, в котором она лежала, и быстро переносили в другое помещение, где положили на другую платформу, на другой стол, по-другому, с трагическим вниманием, которое, по мере того как свет и кровь возвращались к ней, наполняло ее грустью еще более глубокой, чем лица пяти убитых из груза… Потревоженная болью, которую она никогда прежде не испытывала, она смотрела на их мрачные лица, лица техников, пока наконец не осознала, что к ней вернулся не только свет, но и способность к ощущениям, и лежала там в выжидательной позе, которая, должно быть, преломлялась через ее сознание, как кровь, исторгаемая из душ убитых, пяти мертвых тел, мертвого груза и Шарон.
Кто-то сказал:
— Мы должны поговорить. Вас вызвали по очень важному поводу. Вам известно, в чем дело?
— Нет, — ответила она. — Я не знаю. Откуда мне знать? Вы мне не сказали. Я спала…
 
— Убийство, — сказал кто-то. — На этом судне произошло убийство. Ни звездные пути, ни путешествия сквозь время не изменили нас: мы все те же первобытные грубые создания, которые когда-то бродили по каменным джунглям древних городов. Вы слышите, Шерон? Что вы слышите?
Она ничего не слышала, кроме гудения машин, — глухого колеблющегося звука разных устройств, вращающихся по своим опасным орбитам.
— Мы незамедлительно активизировали Холмса, — сказал капитан, — это было первое, что мы сделали. Мы даже не собирались будить вас, до тех пор пока не попытались найти решение с его помощью.
Через комнату неуклюже двинулось некое устройство, разглядывая ее, лежащую на пластине, полным сожаления и пристального внимания взглядом; глубоко посаженные и чувствительные глаза устройства, остроконечная шляпа, небольшая трубка выражали торжественность, которой даже в ее состоянии Шарон не могла не восхищаться и которая казалась ей одновременно зловещей и комичной, как и ее собственное положение.
— Вот Холмс, — сказал техник, — но что-то в нем не то. Что-то с ним случилось.
— Я не знаю, что вы от меня хотите услышать, — сказала она. — Я не специалист в данной области.
— Нет, но вы знаете простетику, знакомы с теорией реконструктов. Разве не так? Это отмечено в вашей анкете. Мы тщательно, с большим вниманием изучили все анкеты и выбрали вас, как наиболее подходящего человека.
Подходящего для чего и кому? Но Шарон не задала этот вопрос. Ее внимание сфокусировалось на мертвых, на их телах, аккуратно положенных в ряд, на их ртах, застывших в виде крохотных «о», выражающих удивление и стремление защитить себя, и они вновь замерцали в глубинах ее сознания; но опять же, перед тем как это видение окрепло, перед тем как она смогла на самом деле усвоить эти «о», передающие, как казалось, знание, которое ее сознание не вынесло бы, Холмс нарушил ее сосредоточенность, подойдя и посмотрев на нее пристально и упорно.
— Это, должно быть, сатурняне, — сказал Холмс.
Все еще переживая свои приключения, испытанные в реконструкционной емкости, пройдя сквозь многочисленные приборы, обретя снова свой настоящий размер и свой авторитет, но лишенный собственной истории, Холмс казался удивленным своим собственным существованием не менее, чем окружающей действительностью.
— Сатурняне… — повторил Холмс задумчиво. — Ну конечно; мы все еще в солнечной системе, не так ли? Мы ведь не вышли в галактику, правда? Это простая дедукция, вывод, сделанный, исходя из взаимного расположения звезд, кажущегося знакомым; собака не лает на рассвете.
Что-то в голосе этого Холмса указывало на ненормальность; он походил на второсортную реконструкцию или он просто не высох, не отошел еще от долгого и влажного погружения перед тем как приступить к своим обязанностям. Каким-то образом Холмсу, каким бы дефектным он ни был — хотя это был тревожный знак, — удавалось сохранять убедительность, даже если он говорил бессмыслицу.
— Ах эти сатурняне, — лихорадочно говорил Холмс, покачивая головой, наклоняя трубку, затем вынимая ее изо рта небольшой, изящной рукой. — Эти сатурняне оставляют очевидные и недвусмысленные улики своей неприспособленности, своей вины, своей темноты и убийства.
Повисло гробовое молчание. Казалось, техники заполнили всю комнату, но никто не проронил ни слова. Шарон тоже молчала, как и остальные; немногое приходило в голову в качестве ответа Холмсу.
— Позвольте мне продолжить, — сказал Холмс в тишине. — Простая ли это дедукция в свете отсутствия улик, их исчезновения, их невидимости?
Бросая взгляды направо и налево, в позе, выражавшей нечто среднее между напыщенностью и самодовольством, машина передвигалась дрожащей походкой, рассматривая иллюминаторы, устремляя мутный бегающий взгляд на мертвые тела, разглядывая звезды в переднем стекле и снова поворачиваясь к техникам, к Шарон со странным, ненастроенным выражением глаз.