Шерлок Холмс на орбите
Мой дорогой мистер Шерлок Холмс, — говорилось в этом послании. — Наши общие знакомые желают преподнести вам это в знак своей признательности и в память о «Деле об украденных пирожках». Никто другой, говорят они, не смог бы открыть поразительную отгадку этой тайны. Наш друг Гусеница говорит, что эта проблема такого рода, для разрешения которой требуется выкурить три трубки. Пустяковина, что лежит внутри, — для вас. О дарителе не беспокойтесь. У него их достаточное количество, к тому же он никогда не использует их более одного раза.
С глубоким почтением,
Холмс посмотрел внутрь шкатулки и вынул нечто, завернутое в кусок красной ткани. Когда он развернул ее, то моим глазам предстало самое поразительное зрелище, какое мне только довелось видеть своими глазами, и я до сих пор не уверен, не обманули ли они меня тогда. А увидел я, словно плывущий в воздухе, полумесяц кошачьих зубов, сложенных в подобие загадочной улыбки.
Перед тем как я успел рассмотреть ее поближе, Холмс завернул эту вещь в ткань и закрыл шкатулку.
Потом он встал со своего кресла. Подошел к книжному шкафу и перерыл сотни томов, подняв целое облако скопившейся пыли. Наконец он вытащил потрепанную книгу, которая выглядела так, будто ее зачитали очень давно. Вернувшись и сев в кресло, он провел в нем остаток дня, не сказав ни слова и не пошевелив ни мускулом, если не считать перелистывания страниц и периодических смешков и восторженных возгласов.
С того дня, когда бы в душе Шерлока Холмса ни сгущались хмурые тучи, он доставал из своего кармана крошечный ключик, открывал особый ящик своего рабочего стола и вынимал изумительной работы шкатулку цвета красного вина. Я всегда вздыхал с облегчением, услышав звук ее открывающегося замка.
Уильям Бартон и Майкл Капобьянко
Могила в России
После того как Холмс удалился в Сассекс, его интересы касались только одной возвышенной науки, а именно — пчеловодства, и хотя поток писем с просьбами расследовать то или иное запутанное дело, подвластное только его исключительным способностям к дедукции, не иссякал, он решил навсегда отказаться от своей практики. Тем временем я был полностью увлечен своими довольно важными медицинскими делами и иногда навещал его в выходные, обычно со своей третьей женой.
Письма, приходившие на адрес дома 221-Б по Бейкер-стрит, конечно же, переправлялись к Холмсу в Фулворт, но порой одно из них оказывалось и в моем почтовом ящике. Я обычно с нездоровым интересом читал эти сообщения о людской гнусности и подлости, а потом неохотно писал отказ с наиболее подходящими, по моему мнению, рекомендациями. Несколько писем я переслал Холмсу, надеясь, что он их найдет достойными рассмотрения; но в общем-то я понимал, что он занимается теперь совсем иными исследованиями. Прошло более четырех лет со времени происшествия с фон-унд-цу Графенштайном, которое я описал в рассказе «Его последний выстрел».
В начале мая 1908 года, когда мы с женой завтракали, мне передали толстое письмо. Я рассеянно распечатал его, все еще размышляя о своих делах, но первое же предложение приковало мое внимание. С каждой фразой письмо интересовало меня все больше и больше; не успев окончить чтение, я решил лично передать это сообщение Холмсу.
Попросив жену отменить все назначенные на сегодня встречи, я немедленно отправился на вокзал Виктория.
На место я прибыл чуть позже половины двенадцатого. День выдался ветреный, и в проливе гуляли высокие волны. Холмс удивился, увидев меня, но сказал, что не станет прерывать свой обычный распорядок дня, и пригласил меня сопровождать его на прогулке по пляжу. И только после очень трудного спуска по меловому откосу я вновь попытался сообщить о причине моего визита. Я отстал от Холмса и не расслышал ответа; не было никакой возможности догнать его, шагая по гальке и песку.
— Эй, Холмс! — крикнул я. — Обождите. Я ведь не привык к таким утренним кроссам.
Он извинился, и некоторое время мы шли бок о бок, пока наконец я не достал письмо. Он быстро прочел его и положил обратно в конверт.
— Ну? — спросил я. — Что вы на это скажете?
Холмс ничего не ответил, а только засунул письмо в карман пальто. Я отметил про себя, что с годами мой друг становится все более молчаливым, и прекратил попытки вовлечь его в разговор.
Неожиданно он обернулся и пристально посмотрел на меня.
— Уотсон, благодарю вас за то, что вы так быстро доставили мне это послание. Время здесь играет большую роль. Я знал, что этот злобный паук Мориарти оставил повсюду клочки своей паутины даже после смерти; теперь у нас появилась возможность ликвидировать самый вредный клочок. И разрешить заодно весьма забавную тайну. Пчелы, конечно, очень интересное занятие, но они не могут увлечь человека на всю жизнь. Вы согласны отправиться в путь вместе со мной?
Я ответил, что только того и ждал.
Мы с Холмсом немедленно вернулись в Лондон и на одном из новых моторизованных экипажей отправились в Белгравию по адресу, указанному в письме. Привратник проводил нас в гостиную, где за старомодным письменным столом сидела довольно привлекательная молодая женщина со строгим, властным лицом. Ее светлые волосы были уложены на затылке в тугой узел. Жестом она предложила нам сесть.
— Я очень рада, что вы решили прийти ко мне, мистер Холмс, — сказала она с едва заметным русским акцентом. — Хотя я и не ожидала, что вы будете настолько… проворны.
Холмс подался вперед, положив локти на колени и соединив кончики вытянутых пальцев.
— Уважаемая госпожа, — сказал он, — ваше письмо меня очень заинтересовало. Хотя вы и не знаете этого, но ваш случай имеет самое прямое отношение к некоторым из моих дел. Я хотел бы, чтобы вы подробно поведали нам обо всех обстоятельствах, побудивших вас написать это письмо.
— Как вы, должно быть, уже знаете, меня зовут Надежда Филипповна Долгорукая, — сказала дама. — Я дочь графа Филиппа Алексеевича и графини Натальи Петровны Долгоруких, которые были зверски убиты в Баден-Бадене в 1891 году. В то время мне было всего лишь шесть лет. У моей матери, англичанки по происхождению, были родственники в Лондоне, к ним-то меня и отправили. Меня воспитали как англичанку. Я почти забыла о трагических событиях моего детства, но десять дней тому назад я получила пакет с золотым кольцом и письмо.
— Могу я посмотреть на кольцо? — спросил Холмс.
— Да, конечно.
Графиня открыла ящик стола, вынула из него кольцо и протянула Холмсу. Мой друг тщательно осмотрел его.
— Продолжайте, — сказал он. — Вам может показаться, что внимание мое отвлечено, но это не так.
Женщина кивнула.
— Я читала рассказы доктора Уотсона и знаю о вашем эксцентрическом поведении. Более того, первой книгой, какую я прочитала на английском языке, был «Этюд в багровых тонах», который мне дал друг моей матери. Что касается письма, то это было завещание моего отца, в котором он излагал долгую и запутанную историю своей семьи. Я распорядилась, чтобы его перевели на английский язык, и вы можете сами изучить эту историю, мистер Холмс, так что сейчас я изложу ее лишь кратко.
Мой прапрадед, Николай Долгорукий, был участником декабрьского восстания 1825 года. Оно закончилось поражением, и всех участников арестовали. Большинство было сослано в Сибирь. Через некоторое время им разрешили пригласить к себе близких родственников, и в 1833 году прадед уже жил там вместе с семьей. По рассказам моего отца, в этой глуши Николаю удалось даже скопить достаточное состояние. Неожиданно в 1844 году, без всякой видимой причины, он отослал свою жену и сына-подростка в Петербург. Менее чем год спустя они получили кольцо с запиской, в которой говорилось, что они больше его не увидят. Моя прапрабабка очень расстроилась и вскоре скончалась от горя.
Холмс попытался надеть золотое кольцо на свой мизинец, но оно не пошло дальше первого сустава.