Шерлок Холмс на орбите

Холмс замолчал, и улыбку на его лице сменило выражение задумчивости. В глазах его я не заметил апатии, свойственной человеку, принявшему наркотик.
— Меня позабавили иллюзии, которые питает род человеческий, Уотсон, — сказал Холмс. — Вроде бы это забавно, но при размышлении становится грустно.
Я ждал объяснений.
— Можете ли вы определить причину моего веселья, Уотсон, и моей грусти? Мне кажется, она совершенно очевидна.
Я подумал. Если ему на глаза попалась юмористическая заметка то он, несомненно, не обратил бы на нее внимания, так как она для него так же бесполезна как трактат об орбитах планет. Описание жестокого убийства его отнюдь бы не позабавило. Упоминание о деятельности Мориарти повергло бы его в гнев или печаль.
— Ах, — сказал я, будучи уверен, что отгадал загадку. — Вы прочли описание преступления, то есть, прошу прощения, описание расследования преступления и нашли ошибки в его анализе. Но, — заметил я, обеспокоившись безразличием Холмса к моему рассуждению, — это предполагало бы арест невиновного человека, Холмс. Наверняка вы бы не стали смеяться, а прореагировали как-нибудь по-другому.
— Конечно, не стал бы, — сказал Холмс. — Но ведь это и не описание преступления.
При этих словах он потряс газетой.
— Здесь напечатаны комментарии Конана Дойла по поводу недавнего представления Гудини.
— Да, оно было довольно зрелищным, — сказал я. — Очень волнующим, я бы сказал. А сэр Артур тоже нашел его впечатляющим?
— Конан Дойл, — сказал Холмс с какой-то мрачной враждебностью, — приписывает все достижения Гудини, — тут Холмс фыркнул, — его мистическим способностям.
— Но его трюки действительно могут дать повод для подобных размышлений, — сказал я добродушно.
— Ха! — воскликнул Холмс. — В этом-то и все дело, Уотсон! Разве бы вы стали платить за то, чтобы увидеть, как ему не удается выбраться из заколоченного гроба?
— Пожалуй, нет, — признался я.
— Если бы Гудини объяснил вам свои методы, то вы бы сказали: «Как просто! Любой может так сделать — при помощи вашего метода!»
Так как Холмсу очень часто приходилось выслушивать подобные заявления, то я начал понимать причину его вспышки.
— Я бы так не сказал. Я бы сказал, что в результате долгих упражнений он возвел технику сценических фокусов в ранг точной науки.
Холмс выслушал мои слова с улыбкой, так как я часто говорил нечто подобное о его практике расследования преступлений.
— Но ведь это правда, Уотсон, — сказал Холмс, снова принимая серьезный вид. — Ведь действительно любой бы смог повторить его фокусы, если бы всю жизнь посвятил изучению и совершенствованию методов! Вот почему это так просто.
Когда Холмс снисходил до того, чтобы объяснять изумленным наблюдателям цепь своих рассуждений, реакция была неизменна: его методы оказывались «совершенно очевидными»; любой, в том числе и наблюдатель, мог бы с легкостью повторить это рассуждение.
— Конан Дойл претендует на дружбу с Гудини, — продолжил Холмс с раздражением, — и тем не менее оскорбляет своего друга. Он отрицает его трудолюбие и упорство. Несмотря на все отговорки Гудини, он продолжает приписывать его способности влиянию потусторонних сил. Как если бы сам Гудини вовсе ничего не смог бы сделать! Какой же глупец этот Конан Дойл!
— Полегче, — сказал я. — Сэр Артур умный и образованный человек. Он отважный и вдохновенный человек. Его воображение может посоперничать с воображением Уэллса! Его истории о профессоре Челленджере достойны «Войны миров»!
— Я не читаю художественных произведений, — заметил Холмс. — Может, это и в самом деле недостаток, за который вы меня всегда упрекаете. Но если бы я даже и читал литературу, то вряд ли стал бы тратить время на псевдонаучные сочинения, которые вы находите такими захватывающими. Не интересны мне и фантазии безумного духовидца! — хмуро добавил он сквозь густое облако табачного дыма. — Человек фотографирует фей у себя в саду.
— Вы неисправимый материалист, Холмс, — сказал я. — Я собственными глазами видел необъяснимые явления в Афганистане…
 
— Древнее искусство ловкости рук. Дрессировка змей. Фокусы с веревками! — он снова рассмеялся, на этот раз без прежних истерических ноток. — Ах, Уотсон, завидую я вашей наивности.
Я собирался оспорить его утверждение, но он остановил меня, подняв руку.
— Миссис Хадсон…
— … с нашим чаем, — сказал я. — Не так уж и трудно догадаться, ведь слышны ее шаги, а сейчас все-таки время пить чай…
— … хочет сообщить нам о прибытии клиента.
Миссис Хадсон, наша домохозяйка, постучала в дверь и открыла ее.
— К вам джентльмен, мистер Холмс, — сказала она. — Вам подать еще одну чашку чая?
За ее плечами показалась фигура человека, стоящего в тени.
— Благодарю вас, миссис Хадсон, — сказал Холмс. — Это было бы очень любезно с вашей стороны.
Миссис Хадсон положила визитную карточку на поднос возле двери. Холмс поднялся, но не стал утруждать себя ее чтением. Когда посетитель вошел, я тоже поднялся и собирался было поприветствовать его, но Холмс меня опередил.
— Как я вижу, доктор Конан Дойл, — холодно произнес Холмс, — вас сегодня неожиданно вызвали в поля, и все утро вы вынуждены были заниматься тайной испорченного урожая. Можно также добавить, что расследование ни к чему не привело. Неужели появилась новая «теорема поля»?
Конан Дойл от души рассмеялся; его могучая грудная клетка, сотрясаясь, издавала мощные раскаты зычного хохота.
— Так, значит, вы меня уже представили, Джон! — обратился он ко мне. — Вы, вне всяких сомнений, смотрели в окно и видели, как я приехал. Не такая уж и мудреная дедукция, — тут он улыбнулся Холмсу, а затем сморщил нос и снова повернулся ко мне. — Но как вы узнали, что я только что приехал в город, и как догадались, что я занимался «теоремой поля»?
— Боюсь, я даже и не предполагал, что у нас будет посетитель, сэр Артур, — сказал я. — Я об этом не знал, пока Холмс не сказал мне.
Сэр Артур усмехнулся.
— Понимаю, — сказал он. — Никто не станет выдавать секреты своего мастерства. Даже если это простое предвидение.
Холмс скрыл свое раздражение; сомневаюсь, что тот, кто знал его меньше, чем я, вообще заметил бы, что он раздражен. Он пристально смотрел на сэра Артура. У нас редко бывали посетители выше Холмса, но сэр Артур Конан Дойл возвышался на шесть футов и четыре дюйма. В отличие от моего друга Холмса, который оставался худым, можно сказать сухопарым, всегда, даже во время длительного безделья, сэр Артур, казалось, заполнял собой большую часть комнаты.
— Как же вы узнали о том, что у нас будет гость, Холмс? — спросил я, стараясь вернуть их в рамки обычного вежливого разговора.
— Я слышал, как прибыл экипаж сэра Артура, — обронил он, словно желая побыстрее покончить с объяснением, — как заметили бы и вы, если бы обращали на это внимание.
Такое его поведение меня несколько сердило, но я все же продолжил:
— А поездка сэра Артура? И как вы узнали, кто он такой?
— Мое лицо не назовешь неизвестным, — вмешался сэр Артур. — На прошлой неделе в «Таймс» была напечатана моя фотография со статьей о…
— Я никогда не читаю литературный раздел «Таймс», — сказал Холмс. — И Уотсон может подтвердить это.
Он показал своей трубкой на брюки сэра Артура.
— Вы человек, следящий за собой. Вы одеваетесь хорошо и тщательно. Вы сегодня брились долго и неторопливо. Усы ваши аккуратно подстрижены. Если бы вы заранее планировали поездку, то оделись бы подобающим образом. Значит, вам неожиданно сообщили о том, что требуется ваше присутствие. Вы вытерли грязь с ботинок, но оставили пятна крема для обуви. Отсюда следует, что вы столкнулись с такой загадкой, которая отвлекла ваше обычное внимание к своей внешности, которая, как я вижу — да и любой бы увидел, — безупречна. Что же касается предмета загадки, то я заметил прилипшие к вашим брюкам недозрелые семена Triticum aestivum. И сразу же понял, что вы побывали на пшеничных полях в Суррее.