Кому на Руси сидеть хорошо? Как устроены тюрьмы в современной России

Парня уже «стабилизировали», до этого он в СИЗО пытался покончить с собой на фоне видений «потустороннего мира» и панических атак.
В большой камере, где он сидит, нет ни телевизора, ни холодильника, ни даже книг. Он просит, чтобы принесли что-нибудь почитать (библиотекарь тут же ему предлагает стопку литературы).
Один из задержанных по подозрению в покушении на телеведущего Владимира Соловьева выступает вперед. Говорит, что попал сюда из СИЗО № 3. Мужчина имеет психиатрический диагноз, на свободе стоял на учете в ПНД, принимал препараты. Когда мы его в первый раз нашли в ИВС на Петровке, он был в плохом состоянии: сказал, что без лекарств уже пять дней, начался тремор, спутанность сознания. По нашей просьбе ему вызвали скорую, та дала необходимые препараты. Мы думали, что его сразу отправят в психбольницу «Бутырки», где есть специалисты и где он сможет получать лечение. Но он почему-то оказался в СИЗО «Пресня»…
— Мне там было очень плохо, — еле выговаривает он слова. — И сейчас мне от таблеток плохо.
Врач обещает пересмотреть схему его терапии.
Камера для несовершеннолетних. В ней содержатся двое. Лицо одного сразу узнаём, хотя у него другая прическа (в СИЗО коротко остригли): его фото были в СМИ, когда рассказывали о задержании в Москве подростков, которые хотели сжечь бомжей.
— Разве это не нарушение моих прав, что видео моего задержания попало в интернет? — возмущается 17-летний парень.
Он просит у нас карандаши и бумагу, чтобы рисовать, и… немного фруктов. Канцелярские товары сотрудники ему принесли при нас, а с фруктами оказалось сложнее. У несовершеннолетних по нормативам свой рацион, он куда больше и питательнее, чем у взрослых, но подросткам все равно не хватает. В камере у них нет никаких запасов провизии, даже корки хлеба и пакетика чая. Все, что принесли на обед, они съели. Холодильника тоже нет. И телевизора я не заметила. Уже потом нам сообщат, что после нашего визита оборудовали камеру всем необходимым.
Второй подросток доставлен из другого города на экспертизу. Он почти слепой.
— Видит только один глаз, но и на нем отслоение сетчатки, — рассказывает несовершеннолетний. — Я поэтому с 10-го класса на домашнем обучении был. Вот ваших лиц я не вижу, только силуэты. Мне вменили подготовку расстрела в школе.
Мы объясняем обоим подросткам, что им нужно самим убирать в камере. Вот веник, совок, тряпка… Но они, похоже, делать этого попросту не умеют. Смотреть на унитаз и раковину в их камере без рвотного рефлекса невозможно. Сотрудники больницы обещают нам, что научат несовершеннолетних «искусству чистоты». Не уверена, что слепой мальчик его постигнет…
Первая женская камера. Почти все заключенные — наркоманки, которые только приходят в себя. Одна рассказывает, как ее двое суток не принимали в больнице № 17 (именно там должны снимать абстинентный синдром), в итоге она все эти дни ночевала в автозаке.
— Конвоиры хорошие, едой со мной делились, — вспоминает она. — Терпели, когда я кричала, «переламывалась».
Вообще это не первая жалоба на то, что в СИЗО не принимают «острых» заключенных-наркоманов, отправляют их в гражданскую больницу, а там тоже не хотят брать. В итоге они мучаются от ломок в автозаках. Некоторые от нестерпимых болей умирают.
Среди пациенток есть и задержанные за убийство.
— Я убила сына, грудного, — сообщает зачем-то одна доктору и смотрит в потолок.
В другой женской камере мы обнаружим худенькую красивую девушку, 19-летнюю студентку мехмата МГУ, которая убила своего дедушку.
— Думала, что это не он, а демон.
— Я домохозяйка, — спешит рассказать свою историю очередная пациентка. — Оказалась на Ярославском вокзале. А там меня ограбили. Подошел полицейский, я ему по лицу почему-то звезданула. Теперь вменяют нападение на сотрудника полиции при исполнении.
— А мне грабеж вменяют, — медленно-медленно рассказывает ее соседка. — В магазине была. Одну вещь взяла, вторую. Я думала, что все это мое. Как голограмма передо мной была. Забрала и пошла. А они схватили и сюда меня.
 
Женщины только от нас узнаю́т о своих правах, после чего просят книги, домино, шахматы. Все это им начинают выдавать. Но почему для этого требовался приход правозащитников? Наверное, некоторые сотрудники больницы считают, что тяжелым пациентам не до чтения и книг.
— А можно мне вязать крючком? — спрашивает пожилая женщина. — Это меня очень успокаивает.
Главврач обещает подумать (читай — изучить ее историю болезни).
Мы узнаем, что часть препаратов (например, карбамазепин) закончилась и что их аналоги не всем подходят. Пациентка в углу камеры просит пояснить ей, что за лекарства ей дают.
— Медсестра сказала, что это «волшебные» таблетки. Мне нельзя знать, что это?
Главврач объясняет, что спрашивать надо лечащего доктора, а не медсестру. Добавляет (то, чего мы так ждали услышать от него), что пациент психбольницы имеет право знать и свой диагноз, и то, как его лечат, и перспективы терапии.
— У нас тут кругом тараканы, — сообщает женщина.
И тараканы явно не в ее голове. Они бегают по столу, по полу, по стенам. Сотрудники нам обещают их вытравить в ближайшее время. Говорят, что все дело опять-таки в отсутствии ремонта (насекомые прячутся в щелях, которых тут видимо-невидимо).
На третьем этаже находятся те, кого направили на экспертизу. И тут кого только нет. Подозреваемых в педофилии (их в общей сложности 20) поместили в отдельные камеры. Между собой они не очень ладят. Проблема в том, что в Центр им. Сербского их берут по очереди, и ждать приходится долго.
Отдельно содержат совершивших тяжкие преступления. Один из них заявляет, что в него вселяется нечто и заставляет убивать. В камере для подозреваемых в преступлениях малой и средней тяжести много тех, кто совершал их по интернету. Писал письма с угрозами, например.
Многие проходят лечение на добровольной основе, не дожидаясь, пока суд назначит им принудительное лечение. Один из таких согласился на терапию не сразу (считал, что не нуждается), а после инцидента, когда он неожиданно для всех и для себя запрыгнул на стол и закричал: «Граната!»
Маленький человек с внешним уродством с трудом формулирует свои просьбы. Они не к нам, а к врачам.
Мужчина с порезанными веками просит особую диету. Рассказывает, что он ветеран Афганистана, весь в осколках после ранения (показывает изуродованное тело).
В камере душно. Обстановка такая спартанская, что заключенные пациенты проявляют чудеса изобретательности. Из пустой коробки от стирального порошка они сделали ящичек для бумаг и ручек, из бутылки молока — подставку для зубных щеток.
На стене камеры большими буквами кто-то написал: «Мама, я в психушке! Мы выйдем!»
Мы тем временем заглядываем в душ на третьем этаже: нет леек, скамейка прогнила.
Четвертый этаж, где находятся те, кого уже признали невменяемыми, это особенно мрачное место, потому что люди тут сидят годами.
Для понимания: то, что человека признают невменяемым, не является основанием для прекращения расследования, т. е. следствие идет и зачастую не торопится. А человек ждет его окончания, а затем решения суда в психбольнице «Бутырки».
Некоторые эксперты считают это нарушением прав пациентов. Ведь в тюремной психбольнице покамерное содержание, она не рассчитана на длительное пребывание там человека, тем более больного.
В одной из камер мы обнаруживаем сразу несколько человек, которые сидят уже больше года. Сквозь решетку на окне к ним пытается пролезть голубь. К концу нашей беседы он это все-таки виртуозно сделает. Заключенные с восхищением смотрят на него.
В очередной узкой мрачной камере — отставной офицер разведки Сергей Глазов, устроивший стрельбу в МФЦ Рязанского района Москвы (двое убиты, четверо ранены). Он сам и его адвокат Петр Колдов уже рассказывали о результатах экспертизы, сделанной в Центре им. Сербского, так что секрета нет: признан невменяемым. Суд еще не назначал ему принудительное лечение, но Глазов сам добровольно проходит терапию. И надо сказать, это тот случай, когда улучшение, что называется, налицо.