Хроники ветров. Книга 2. Книга цены

– Здесь лучше?
– Тогда мне казалось, что да, лучше, что Повелители изначально выше любого человека, а значит, справедливы, потому что у них нет причин быть несправедливыми. Князь же – человек, обыкновенный человек с присущими человеческому роду пороками, он вспыльчив и самолюбив, сыновья его – полные уроды, но уроды, облеченные властью. Убить, унизить, изнасиловать, отобрать последнее, обрекая на голод… не из нужды, но забавы ради. Однажды я попытался вмешаться, девушка из пришлых была, светленькая такая, тоненькая, настоящее чудо, а они ее все вместе, по очереди, да стража кругом, одни ржут, другие отворачиваются, чтоб не видеть, а никто остановить не пытался. Я влез, молодой был, глупый… спасибо князю, не дал собаками затравить, только выпороть велел да на месяц в подземелье, на цепь… ну не о том речь. Мы ведь не о князе говорим, а о верности, о том, что я с самого начала одну клятву дал, ее и держусь, хотя эта Империя на ту совсем не похожа.
  
Ильяс, подняв с земли круглый камень, подбросил его на ладони.
– А князю бы сдаться, глядишь, и крепость сохранил бы, и людей, так ведь гордость не позволила. Разве ж я виноват, что гордости у него больше, чем ума?
– А остальные в чем виноваты?
– Наверное, ни в чем. Думаешь, мне не тошно? Если хочешь знать, то я за двадцать лет в замке проведенных врос в эту жизнь, семьей обзавелся, жена, дочка… друзья, приятели, знакомые, все умерли, а я живой, и ты живой. Почему вот ты, Фома, сейчас живешь, а другие – Тилор с братом, Селим или Край, или Анджей, почему они умерли?
– Потому что ты нас предал. – Фома совершенно не понимал смысла этого разговора, равно как и того, зачем он вообще сидит и слушает человека, который обвиняя других в лицемерии и лжи, сам совершил страшнейший из грехов.
Впрочем, сейчас Фома думал о грехах и Боге с отстраненным равнодушием, как о чем-то невообразимо далеком и не слишком существенном. Вот прохладно было, и есть хотелось. Где-то в чаще заухала сова и тут же замолчала, точно испугавшись, что люди заметят.
– Не я открыл ворота, я только сделал, вернее, передал предложение Повелителя одному человеку, который это предложение принял. У этого человека имелись и верные люди, и желание жить, и желание властвовать, а вот умирать во имя глупого упрямства он не желал. Разве можно винить? Правда, я не знаю, выжил ли он, все-таки война – странное дело, бывает, что никакие гарантии не спасают от пули в спину. Или газа. Кстати, здесь я не при чем, я понятия не имел, что подобное оружие существует, и что кандагарцы применят его, они ведь обещали сдавшимся жизнь…
– А если бы знал?
Ильяс пожал плечами и тихо ответил:
– Чего гадать, что сделано – то сделано. Если помнишь, я тогда и сам едва… иногда думаю, что лучше бы сдохнуть, чем такая жизнь. Всеобщее равенство, каждому по заслугам, справедливый суд… в Кандагаре найдется место каждому. Меня вот в доследователи определили, сказали, что психопрофиль подходящий, нужно лишь образование соответствующее, а это дело техники. В Кандагаре много техники, но почти вся под контролем Повелителей. То же самое с информацией, люди знают только то, что положено по статусу, одним больше, другим меньше… ученых специально выращивают. Отбирают детишек по сообразительнее и растят отдельно, тот же скот, только вместо молока – разработки. Называется Проект Рационального использования Человеческих возможностей, правда, считается, что возможностей у нас не так много, слабые, глупые, не способные контролировать собственные пагубные пристрастия, поэтому нуждающиеся в постоянном присмотре. Я вот присматриваю за тобой, кто-то за мной, еще кто-то за тем, кто присматривает за мной. Просто и надежно. Ты не представляешь, как мне все здесь тошно. Назад хочу, там хотя бы в душу не лезли и… проще было. Я уже не знаю, кем я стал, не знаю, зачем живу, ради кого… семьи моей нет, умерли давно. Правнуки? А нужен я им? Или они мне? Незнакомые люди… кругом одни незнакомые люди, и поговорить не с кем. Ты не представляешь, как тяжело, когда совершенно не с кем поговорить. В тишине сидит безумие…
Фоме было жаль этого человека и вместе с тем… сам виноват. Ильяса никто не заставлял идти на предательство, так чего же он хочет? Попросить прощения? У кого? Фома простит, но остальные-то мертвы. Или прощение ему не нужно? Что тогда? Поговорить?
– Ты, главное, помни. В Империи все равны. – Ильяс поднялся и, отряхнув одежду, сказал. – Опасно выделяться среди равных.
 
Глава 4
 
Вальрик
Жить в Саммуш-ун было страшно, во всяком случае, людям. Вальрик видел этот страх так же ясно, как картины на стенах. О, в Восточном дворце было много картин, а еще статуи, ковры, неподъемные мраморные чаши, совершенно на взгляд Вальрика бесполезные, и зеркала в массивных золоченых рамах. Вся эта роскошь медленно, но верно зарастала пылью, потому что слуги попросту не справлялись с уборкой. Мало их было, слуг, всего-то пятеро – бóльшее количество людей в замке раздражало Карла.
В результате два крыла из трех пустовали. Вальрику нравилось находиться здесь: тихо, пусто, спокойно, а главное, нет того давящего на виски страха, который серой пеленой висит в обитаемом крыле. И людей нет. Это тоже плюс.
Странные сложились у него отношения с обитателями Саммуш-ун. Да-ори вежливы, но чувствуется, что присутствие Вальрика их тяготит, причем, что странно, Рубеуса тяготит гораздо сильнее, чем Карла. Люди… люди считают Вальрика предателем. Нет, конечно, они учтивы и предупредительны, потому что не хотят вызвать гнев вице-диктатора небрежным отношением к «гостю», но за этой вежливостью таятся ядовитые ароматы: полынный дым, забродивший виноградный сок и мокрая кошачья шерсть. Запахи привычно порождают образы: презрение, непонимание, страх, приправленный ненавистью.
Презрение ранило гораздо сильнее, чем ненависть или страх, он же ничего не сделал, чтобы его презирали, равно как и ненавидели. Во всяком случае, в Саммуш-ун. Попытки заговорить с людьми разбивались на стену молчания, максимум, что получал Вальрик – выверено-вежливые ответы, а потому принял решение, которое самому казалось мудрым, – держаться от людей подальше.
В левом крыле он еще не бывал, и потому заглянул за первую же дверь – светлое дерево, золоченая ручка. Темно, воздух свежий, но все равно чувствуется запах, свойственный заброшенным помещениям. Выключатель на стене, лампочка вспыхивает подобно маленькому солнцу, и Вальрик жмурится, он не ожидал, что свет настолько резкий. Обычно да-ори предпочитали мягкое, приглушенное освещение, вроде вечерних сумерек.
Но здесь явно жил человек. Женщина. Затянутые розовой тканью стены блестят зеркалами, вычурная мебель кажется игрушечной, а из углов с упреком смотрят пыльные мраморные красавицы. В шкафу – шелк, бархат и еще какие-то неизвестные Вальрику ткани, наряды пахнут лавандой и немного странно, что эта блестящая, мягкая гора пылится без надобности.
Хотя… кому здесь нужны шелка? Вот если бы Коннован… впрочем, представить себе Коннован в платье, в этой розово-зеркальной комнате Вальрик не мог, а потому закрыл шкаф и уже собирался выйти из комнаты, когда дверь с легким скрипом приоткрылась и…
Испуганные глаза, прижатый к груди поднос и нервный звон разбитого стекла.
– П-простите, – девушка сделала шаг назад. – Я… я не думала, что кто-то…
Она так дрожала, что Вальрику стало стыдно. У незнакомки яркие синие глаза и желтые веснушки на носу. Кажется, ее зовут Илия, но Вальрик не уверен, опять становится стыдно, уже за то, что он смеет чего-то требовать от людей, когда сам не удосужился запомнить имя девушки.
  
– Илия?
Она кивнула.
– Проходи, не бойся, – Вальрик посторонился, пропуская девушку, но та не шелохнулась. Изящный поднос, прижатый к груди, тонкие пальчики с розовыми полукружьями ногтей, простое платье невзрачного коричневого цвета. Ей не идет коричневый, подобная красота требует ярких красок и нежных тканей. Например шелка или бархата… в шкафу много нарядов, которые никому не нужны. Конечно, брать чужое без спроса нехорошо, но вряд ли Карл догадывается о существовании этой комнаты, да и зачем вице-диктатору женские платья?