Почетные арийки

4
В доме Луи и Эрнесты Штерн религиозные традиции соблюдались с постоянством и искренностью, хотя и без показной набожности. Шарль и Жан отпраздновали свою бар-мицву. Люси и Мария-Луиза прошли через похожую церемонию, когда им исполнилось двенадцать лет. Этот недавно возникший религиозный обряд для девочек, напоминающий католическое Первое Причастие, освятил их вступление в общину верующих. Некоторое время обе сестры брали уроки религиозного воспитания у главного раввина Парижа. Этот чрезвычайно авторитетный и образованный человек обучал их и основам иврита. Однако в их памяти останутся лишь обрывочные фрагменты этого древнего языка.
По случаю семья отправлялась на утреннюю субботнюю службу в синагогу на улице Виктуар, где обычно собиралось высшее общество. Во время особо торжественных церемоний вся улица заполнялась экипажами с гербами. Выходящие из них дамы были полны достоинства и демонстрировали взглядам любопытных прохожих роскошные платья от модных домов Уорта и Редферна и идеально скроенные пальто от Жанны Пакен. Господа в шляпах, опираясь на изящные трости, предлагали руку дамам, чтобы сопроводить их к входу. Среди прихожан можно было встретить многих видных деятелей парижского бизнеса и искусства. Семьи Эфрусси, Камондо, Каэн д’Анвер, Фульд, Вормс, Бишоффсхайм, Альфан, Гольдшмидт, Элиссен, Дойч де ла Мерт, Перейр, Морпурго, Гейне, Бамбергер, Гинцбург, Ротшильд и Штерн. Люси и Мария-Луиза в английских муслиновых платьях сидели вместе с другими девочками и женщинами на отведенных для них боковых галереях. Они внимательно слушали кидуш — субботнюю молитву-благословение, включающую в себя отрывки из книги Исхода. Иногда, отвлекаясь, они бросали встревоженные взгляды на центральный неф в поисках отца и братьев.
Соблюдая иудейские традиции, Луи Штерн старался по субботам не выходить на улицу и тем более не работать и не водить машину. Не имея власти над временем и возможности заниматься делами, он погружался в себя, предавался размышлениям в окружении своей коллекции драгоценных книг. Эрнеста в дни Шаббата старалась поддерживать в доме спокойную атмосферу, располагающую к созерцательности. Она поручала слугам лишь самую необходимую работу и не колеблясь давала горничным выходной. Послеобеденный кофе подавали в кабинете-библиотеке с видом на парк во французском стиле с идеальным газоном, в центре которого зеркальная гладь воды отражала голубизну неба. Усевшись в кресло, Луи Штерн внимательно рассматривал стоящий на мольберте «Конный портрет герцога Бекингема» работы Рубенса, который считал шедевром своей коллекции. Эрнеста восхищалась мужем, обладавшим, по всеобщему мнению, исключительным художественным вкусом. Ее представления о прекрасном полностью совпадали с эстетическими предпочтениями любимого мужчины. Она была убеждена, что автор «В поисках утраченного времени», которого она с нежной иронией называла «мой Прустинетто», вдохновлялся им при создании образа Шарля Свана. Хоть ее супруг и не обладал притягательностью прустовского денди, с ним его роднили сдержанный нрав и тонкое знание живописи. Она даже готова была признать, хоть и с некоторой натяжкой, что ее супруга со Сваном объединяло противоречивое и несколько поверхностное отношение к искусству. Удивительно, как этой крайне проницательной женщине, которую Марсель Пруст и его спутник Рейнальдо Хан язвительно называли «мадам Эрнест», никогда не приходило в голову, что она и сама могла послужить прототипом одного из персонажей этой великой эпопеи. Эрнеста во многом походила на госпожу Вердюрен. Подобно этой состоятельной и амбициозной представительнице буржуазии, она, окружив себя художниками и поклонниками, сумела создать блестящий салон, где безраздельно царил ее авторитет. Однако она была гораздо более искренней и открытой ко всему новому, чем та салонная дама, которую так живо изобразил Пруст. В доме мадам Штерн причудливо переплетались соблазны Италии, безжалостный мир финансов и экстравагантная светская жизнь.
 
После кофе Эрнеста удалялась в свой будуар. Не в силах полностью соблюдать заповеди Шаббата, она устраивалась перед маленьким, отделанным слоновой костью секретером с ониксовой столешницей и погружалась в переписку, в основном связанную с искусством и литературой. Помимо увлечения эпистолярным жанром, Эрнеста была и плодовитой писательницей. С поистине прустовскими амбициями она бралась за перо и исписывала страницу за страницей в своих блокнотах. Кроме того, она страстно увлекалась рисованием, создавая утонченные карандашные портреты. В глубине души Эрнеста считала соблюдение религиозных традиций пережитком своего итальянского прошлого. Став француженкой, она полагала, что в этом новом положении ей пристало вести такой образ жизни, в котором религия отходила на второй план. Она была прагматиком и терпеть не могла фарисейства некоторых своих единоверцев, всегда стремилась постичь дух закона, а не слепо придерживаться установленных правил. Питая страсть к оккультизму и восточной философии, Эрнеста составила свой собственный духовный алфавит, в котором важнейшую роль играли таинственные символы. Звезда была знаком предопределения, который с самого раннего детства направлял ее жизнь. Именно с магическими предзнаменованиями сияющей звезды — символа божественной вечности — она связывала свою судьбу. Ее прабабушку, убитую психопатом в семейном театре, звали Стелла. Сама Эрнеста вышла замуж за Штерна — das Stern, — что означает «звезда» по-немецки. Себя она стала называть Мария Стар. Именно под этим именем она решила покорить парижские салоны. Сплетя воедино разнообразные верования, которые нашли отклик в глубине ее души, Эрнеста объединила в этом псевдониме Деву Марию и звезду Моисея — благодатную и оберегающую, но в то же время недоступную. За ее ослепительным присутствием угадывалось некое таинственное отсутствие.
5
Эрнеста старалась отмечать основные религиозные праздники иудейского календаря. Их церемонии были для хозяйки дома глотком свежего воздуха среди непрерывного водоворота элегантных обедов, благотворительных приемов, литературных бесед и музыкальных вечеров. Незыблемые ритуалы навевали мысли о незапамятном прошлом, о вечности иудейского неба. С годами, однако, эти празднования стали более сдержанными, а предписанные правила их проведения соблюдались уже не так тщательно. Луи, более прилежный, чем его жена, старался придерживаться хоть какого-то подобия традиции празднования еврейского Нового года Рош ха-Шана и Йом-кипура. Религиозное чувство, благодаря которому все они ощущали себя единым сплоченным кланом, постепенно угасало. Безвременная кончина дедушки и бабушки Штернов и отдаление Хиршелей лишь способствовали ослаблению религиозности теперь уже совсем небольшой семьи. Дядя Жак и тетя Софи не были приверженцами строгого соблюдения традиций. Теперь Луи и Эрнеста чувствовали некоторое давление лишь при встрече с дальними родственниками или на более официальных мероприятиях с дружественными еврейскими семьями.
В семейной памяти Штернов отпечаталось одно из празднований Песаха, еврейской Пасхи. Луи, Эрнеста и дети были приглашены в дом своих дальних родственников, которых для простоты называли просто дядей Эдгаром и тетей Маргаритой. В украшенном золотом бальном зале особняка на авеню Монтень присутствовали все члены семьи, включая бедных родственников и служащих банка Штерна. Это торжество, собравшее не менее семидесяти гостей, произвело неизгладимое впечатление на Люси и Марию-Луизу. Никакой показной пышности, просто нарядный и изобильный праздничный стол. В большом зале, тускло освещенном свечами, казалось, танцевали тени из другого времени. Луи, Эрнесту и их детей поприветствовали традиционными словами: «Каждый, кто голоден, пусть придет и ест. Каждый, кто нуждается, пусть придет и отпразднует с нами Песах». Эти слова прозвучали как магическая формула. Плечи мужчин были покрыты талитами, на головах — большие черные шляпы. Дядя Эдгар зажег одну за другой свечи серебряной меноры. Все стоявшие вокруг него ждали в почтительном молчании. Затем хозяин дома начал читать молитву Шма на иврите. Эрнеста, очарованная красотой момента, смотрела на дочерей, а Люси и Мария-Луиза ощутили единение с поколениями предков. Это было новое для них чувство, которое выражалось не в вынужденном подчинении культу, а в незримой связи, сопричастности, которая проникала в самое сердце. За большим столом шел ритуал Седера, позволяющий детям Израиля заново пережить внезапное обретение свободы после долгих лет египетского плена. На больших испано-мавританских блюдах лежали пресный хлеб, горькие травы и смесь из тертых фруктов с орехами. Люси и Мария-Луиза с любопытством рассматривали свою юную кузину Сюзанну, державшуюся за материнскую юбку. Ее кукольное личико обрамляли тугие локоны, украшенные шелковыми ленточками. Они и не подозревали, что это хрупкое дитя, только-только вышедшее из пеленок, однажды станет блистательной светской дамой, унаследовав изящество и элегантность своей матери.