Воронцов. Перезагрузка. Книга 3 (СИ)

Глаза Степана загорелись интересом:
— А разный бывает?
— Еще какой разный! — я кивнул. — От светлого и легкого до темного и крепкого. Но об этом — после того, как первую партию солода сделаем.
Настасья, которая, оказывается, прислушивалась к нашему разговору, решительно вмешалась:
— Ну уж нет, барин! Раз начали учить — договаривайте до конца. А то мужики всё самое интересное себе оставят!
  
Все дружно рассмеялись на такое заявление.
Я же развел руками, признавая поражение:
— Хорошо, хорошо! Вот как первую смену отстоим — расскажу и про сушку, и даже про то, как определить готовность солода по запаху и вкусу.
— Вот это другой разговор, — удовлетворенно кивнула Настасья и, повернувшись к другим женщинам, громко объявила: — Слыхали? Всем быть тут к закату! Барин дальше учить будет.
Я посмотрел на замоченное зерно и почувствовал странное удовлетворение. Может, в другом мире я был бы офисным планктоном, сидящим перед компьютером. А здесь я учу людей делать солод и варить пиво, и в этом есть что-то… правильное. Что-то настоящее.
Степан протянул мне кружку с квасом:
— За будущий урожай солода!
— За урожай! — поднял я кружку. — И за тех, кто его вырастит!
Мой взгляд невольно скользнул в сторону Машки, которая мелькнула в окне, явно поглядывая за мной.
  
Глава 3
 
Проснулся я от какого-то шуршания. Сквозь дрёму слышались тихие шаги, позвякивание посуды и шелест ткани. Приоткрыв один глаз, увидел, как Машка суетится у стола, расставляя миски и кружки, а потом то и дело подбегает к окну, выглядывает и тихонько хихикает.
— Радость моя, — позвал я хриплым со сна голосом, — что ты там выглядываешь? Кошка с собакой подрались?
Машка обернулась, увидела, что я не сплю, и расплылась в улыбке.
— Да смотрю, что у зерна твоего там устроили, — она снова метнулась к окну. — Чуть ли не до драки дело доходит — кто будет промывать да новую воду заливать.
Она открыла ставни шире, давая мне возможность тоже посмотреть.
— Настасья локтями всех расталкивает, — с весельем в голосе рассказывала Машка. — А Дашка гляди-ка, руки по локоть в воде, и такая серьёзная, словно не зерно промывает, а младенца купает.
Я потянулся и сел на кровати, с интересом глядя в окно. Действительно, у корыт с зерном собралась целая толпа. Бабы в цветастых платках суетились вокруг, что-то громко обсуждая, а мужики стояли чуть поодаль, давая советы, которые никто не слушал.
— Лишь бы не покалечили друг друга, — я потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. — А так — пусть развлекаются.
— Ага, — хихикнула Машка. — Как дети с новой игрушкой. Вот точно, Егорушка, солод-то какой выйдет — самый лучший будет! Ведь каждое зёрнышко под присмотром, как боярское дитя!
Я рассмеялся:
— Это точно. Глядишь, скоро солод из нашей деревни на ярмарке с руками отрывать будут. А там, может, и пиво начнём варить на продажу. Будем первыми пивоварами!
— Ох, и размечтался ты с утра пораньше, — Машка покачала головой, но в глазах плясали весёлые искорки. — Иди-ка лучше умойся, а потом завтракать будем.
Я поднялся с кровати и уже направился к рукомойнику, как Машка вдруг охнула и преградила мне путь.
— Стой-ка, куда собрался? — она упёрла руки в бока. — Вчера весь день был занят, к себе не подпускал, а рану-то перевязать надо!
Я машинально потрогал рану, где была повязка. Вчера в горячке дел совсем забыл про неё.
— Да ладно, само заживёт, — попытался я отмахнуться, но Машка уже решительно подталкивала меня к лавке.
— Садись, не спорь, — в её голосе появились командные нотки. — Давай посмотрю.
Я послушно сел и протянул руку. Повязка местами пожелтела от сукровицы и присохла к ране.
— Экий ты неугомонный, — ворчала Машка, готовя всё необходимое. — Вот надо было тебе вчера с утра до ночи носиться. Теперь гляди, что получилось.
Она поставила на стол миску с тёплой водой, достала из сундука чистую тряпицу и какой-то горшочек с мазью. Осторожно прикоснулась к повязке и поцокала языком.
— Присохло крепко, — вздохнула она. — Придётся отпаривать.
Смочив тряпицу в тёплой воде, Машка начала аккуратно прикладывать её к повязке, постепенно размягчая засохшую кровь. Я сидел неподвижно, наблюдая за её сосредоточенным лицом. Брови сдвинуты, губы поджаты, а в глазах такая забота, что сердце щемило.
— Больно? — тихо спросила она, заметив мой взгляд.
— Нет, — честно ответил я. — С тобой — никогда не больно.
Она слегка покраснела, но продолжила своё дело. Когда повязка достаточно размокла, Машка осторожно, миллиметр за миллиметром, начала её снимать. Я невольно напрягся, ожидая боли, но её руки двигались так бережно, что я почти ничего не почувствовал.
Сняв старую повязку, она внимательно осмотрела рану.
— Затягивается хорошо, — с облегчением сказала Машка. — Но ещё не закрылась полностью.
Она обмыла рану тёплой водой, аккуратно промокнула чистой тряпицей, а потом открыла горшочек с мазью. По избе разнёсся резкий травяной запах.
— Что там у тебя? — поморщился я. — Пахнет, как медведь после зимней спячки.
— Зато помогает, — Машка зачерпнула пальцами зеленоватую массу. — Знахарка научила делать. Тут и подорожник, и зверобой, и медвежье ухо, и ещё кое-что… — она таинственно улыбнулась.
— Надеюсь, это не то, о чём я думаю, — шутливо нахмурился я.
— А ты о чём думаешь? — невинно хлопнула она ресницами, накладывая мазь на рану.
— О медвежьем помёте, конечно же, — я сделал серьёзное лицо. — Слышал, знахарки его в свои снадобья добавляют для крепости.
Машка фыркнула и легонько шлёпнула меня по здоровой руке:
— Ну и придумаешь же! Нет там никакого помёта.
Она закончила с мазью и начала накладывать свежую повязку из чистого льняного полотна.
— А вот если будешь дальше шутить, — продолжила она, туго затягивая концы повязки, — в следующий раз и вправду что-нибудь такое добавлю. Для крепости характера.
Я рассмеялся и, когда она закончила с перевязкой, поймал её руку и поцеловал пальцы:
— Спасибо, знахарка моя.
Машка зарделась, но руку не отняла.
— Вот, теперь и завтракать можно, — сказала она, помогая мне надеть чистую рубаху.
Завтрак был сытным — яичница с салом, свежий хлеб, творог со сметаной и мёдом. Я ел с аппетитом, поглядывая в окно на суету у корыт с зерном.
— Слушай, — вдруг сказала Машка, задумчиво помешивая ложкой в кружке с травяным настоем, — а правда, что из этого солода потом можно будет такое пиво сварить, что даже в городе за него хорошие деньги дадут?
— Правда, — кивнул я. — Если всё сделать как надо, то наше пиво будет лучшим в округе.
Закончив с завтраком, я надел сапоги, накинул на плечи лёгкий кафтан и вышел на крыльцо. Утро выдалось ясное, солнечное. Деревня гудела как улей — везде кипела работа, слышался смех, переговоры, стук топоров.
Я окинул взглядом толпу у корыт с зерном и громко позвал:
— Петр! Петька, ты где?
Пока ждал, подошёл ближе к корытам. Увидев меня, бабы заулыбались, а мужики, стоявшие поодаль с важным видом, подтянулись ближе.
— Ну что, как наши дела? — спросил я, разглядывая промытое зерно.
Настасья, выпрямившись и вытирая мокрые руки о передник, начала рапортовать:
— Всё по вашей науке делаем, Егор Андреевич! Промыли трижды, воду сменили вовремя. Зерно хорошее, отборное — ни одного пустого не нашли!
— А я ночью проверял, — вставил Митяй, не желая оставаться в стороне. — Два раза заходил, смотрел, всё ли в порядке.
— И я тоже смотрел! — подхватил кто-то из мужиков.
— И мы воробьёв прогоняли! — звонко крикнула Дарья, и тут же смутилась от своей смелости.
  
— Воробьёв? — я поднял бровь.
— Ага, — закивала Настасья. — Утром налетели, прохвосты. Сидят на заборе, поглядывают на зерно, будто разбойники на купеческий обоз. А как только отвернёшься — шасть вниз и давай клевать!
— Я их метлой! — гордо заявила бойкая девчонка лет двенадцати, размахивая старой метёлкой. — А они не боятся, нахалы! Один прямо на метлу сел и смотрит, как будто это не я его гоню, а он меня!