Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
«Я не являюсь постоянным членом контрреволюционной группы. Я простой водитель. Однажды ко мне домой пришел мой знакомый и сосед Хамид, который попросил меня привезти дрова из Логара в Кабул. Дрова, как Вы знаете, у нас ценятся очень высоко, это почти уголь, они продаются на сиры (один сир — семь килограммов — прим. автора). Я и уехал за дровами. Хамид поехал вместе сомной. Когда нас загрузили в Логаре дровами, Хамид вдруг сказал, что если я найду что-нибудь в кузове кроме дров, чтобы я не паниковал и не беспокоился. Это — его контрабанда. Расплатился за поездку Хамид частью дров. Через шесть дней мой сосед вновь пришел ко мне домой и попросил меня съездить в Логар за древесиной. Я снова уехал. Однако на третий раз, при погрузке ко мне подошел некий Устад (учитель) Карим, который сказал, что если я буду много болтать про поездки за дровами, мою семью убьют. Я приехал домой и обнаружил под вязанками дров сундук. Я отнес его Хамиду. Поездки «за дровами» продолжались. Однажды Хамид остановил нашу машину в районе Баджи-Агван и сгрузил сундук там. Всего Хамид приходил ко мне домой четыре раза, и четыре раза я возил дрова с сундуками. Иногда я получал от Хамида деньги, иногда не получал. Если он мне платил, то сумма, обычно, не превышала 3–4 тысяч афгани. Но и это для меня были большие деньги. Однажды мы привезли из Логара 12 реактивных снарядов, заложив их сверху дровами. Помимо них под дрова упаковали портфель-дипломат и видеокамеру «Сони». И поехали к инженеру Абдулу Рахиму. Видимо, в тот раз, за нами и установили наюлюдение. Однажды, когда я трудился в гараже, вновь пришел Хамид и забрал меня. У него дома мы забрали еще двоих его друзей и поехали по дороге в Дар уль-Аман, где располагалось советское посольство. Член банды Устад Карим купил за один миллион афгани новую «Тойоту» для проведения теракта. Что было дальше, я не знаю, так как меня в этот же день и арестовали. Вечером я поехал в такси на свадьбу своего родственника. Однако машину остановили работники МГБ, следовавшие за нами на джипе. Они провели обыск в моем доме, где провели обыск. Они сказали, что если я добровольно сдам реактивные снаряды, ко мне проявят снисхождение и отпустят, но они меня обманули. Я был арестован и водворен в эту ужасную тюрьму. Все, что я Вам рассказал, я делал не от хорошей жизни. У меня есть жена, дочка, которой всего семь месяцев, теперь не знаю, кто их будет кормить. Я служил в армии два срока — четыре года. Два раза меня ловили, и два раза я служил. Последний срок служил в Хосте, где заправлял вертолеты».
Следующего моджахеда, которого ввели в камеру для допросов, я почему-то запомнил особенно хорошо. Он был молод, по-восточному красив. Чистые, длинные как смоль черные волосы ниспадали на явно недешевый европейский пиджак, накинутый поверх национальной рубахи без воротника… Из-под восточных шаровар — «мотни» выглядывали носки новых классических черных полуботинок. Мохаммад Хамид, сын Мохаммада Юсуфа явно не волновался. По его лицу блуждала присущая только восточным людям улыбка — своего рода маска, помогавшая ему не выдать своих истинных эмоций. Он спокойно сел на предложенный ему стул и спросил офицера, кто его сегодня собирается допрашивать. Узнав, что к нему приехали журналисты, он даже слегка повеселел. Поначалу вялотекущий разговор, перешедший затем в интереснейший спор, получился откровенным и длился почти два часа, за время которых мы многое узнали друг о друге. Хамид, который помимо классического фарси, еще и отлично говорил по-арабски, попрактиковался в пикировке с Тыссовским, который долгое время работал в странах Ближнего Востока, а узнав, что и мне пришлось поучаствовать в военной капании в Джелалабаде, воскликнул: «Раз так, то давайте поговорим честно!».
Иногда Хамид волновался — но это было заметно только по тому, с какой скоростью он перебирал своими холеными, унизанными дорогими перстнями пальцами, четки. Этот моджахед был уважаем даже в этом МГБшном застенке — обычно у заключенных отбирали посторонние металлические предметы. Когда в разговоре я упомянул город Герат и городскую мечеть, которую реставрировал мой знакомый мулла, глаза у Хамида загорелись.
— Вы знаете, первый раз в жизни слышу из уст «шурави» слова, достойные мусульманина. Я ведь тоже строитель, и сам родом из Герата. То о чем Вы говорите, мне прекрасно знакомо, я часто ходил молиться в мечеть Джами и вероятно знал этого муллу. Строительную специальность я получил после школы, закончил 12 классов. У меня большая семья — 12 братьев. Один из них учился в Советском Союзе. Одиннадцать других — воевали на стороне моджахедов. Когда в город вошли советские войска и стали сносить с лица земли все то, что я строил, мне пришлось уйти в Иран в поисках работы. Кому в Афганистане была нужна моя специальность? Я строитель, а не разрушитель. Но Вы, наверное, знаете, что и в Иране работы не найти. Ее предоставляют только тем, кто сотрудничает с моджахедами. Вот и я вступил в контакт с ИПА. Но мое относительное благоденствие в этой стране длилось не долго. Через два года меня в составе группы перебросили в Пакистан. Уже после Пакистана я выполнял возложенную на меня миссию в провинции Логар и городе Майдан-Шахр. Я воевал против вас долгое время. Мой «контрреволюционный» стаж составляет шесть лет, четыре с половиной из которых я отсидел в тюрьме. Лишь недавно меня опять арестовали в районе Лаландар, теперь вот сижу здесь. А после первого срока меня «призвали» в армию. Вы, наверное, знаете, как это у нас делается. Я просто вышел из дома за продуктами, а оказался в военной форме в ущелье Джаджи. Очень мрачное место, должен Вам сказать. Попал я в группу разведки. Но служба в районе Джаджи сулила мне верную смерть, поэтому я и сбежал в Пакистан. Пакистан — не Иран. Там ко мне отнеслись не лучшим образом — все никак не могли поверить, что я четыре с лишним года просидел в тюрьме. Я скитался — то Пакистан, то Иран, пока однажды по официальным документам не въехал на родину через пограничных пункт Торхам, что под Джелалабадом. Шесть месяцев жил в Кабуле. Один из моих бывших сокамерников пригласил меня в отряд моджахедов, в провинцию Логар. Последнее задание, на котором мы и завалились, было трудным: нужно было заснять на кинокамеру обстрел ракетами советского посольства, агонию его обитателей.
— Хамид, вы же родом из Герата. Почему пошли к Гульбеддину, а не в ИОА к Раббани?
— Под знаменами Гульбеддина в основном служит молодежь. У них отлично поставлена пропагандистская и политическая работа, направленная, в первую очередь, на молодых. Мне там понравилось. Хотя, откровенно сказать, у меня выбор был. ИПА и ИОА в Пакистане живут мирно, не то, что в Афганистане. Но я выбрал ИПА. Да и потом они мне здорово помогли в Иране. Когда первый раз я попытался перейти афгано-иранскую границу в районе КПП Ислам-Кала, меня арестовали и поместили в Иране в КПЗ до выяснения личности, а гульбеддиновцы имели своих людей в этой тюрьме и вытащили меня оттуда.
— Можете назвать своих командиров в Пакистане и Иране?
— Теперь могу. В Пакистане нами командовал некий Матан, здесь, в Логаре — Карим по кличке «Мостахфар», Устад Карим, Гаусуддин. Экзамены по военному делу в составе группы из восьми человек сдавал под Исламабадом лично «Генералу-Моджахеду».
В Иране командиры обращаются друг к другу по прозвищам. Одного звали «Дидар», другого «Бэлал». Последний, кстати, ушел из ИПА в «Фронт национального освобождения» (НИФА). Эти командиры воюют только на севере Афганистана, они таджики. В Иране есть еще одна интересная прокитайская группировка. Это «КАМА». Мы их называем просто — маоисты. Они против всех и все против них.
— Хамид, если бы у Вас была своя семья и дети, Вы бы воевали на стороне моджахедов?
— Семья у меня есть, я не сирота. У меня 12 братьев. Да, жены и детей в связи с войной завести не сумел. Но если бы они и были, я бы все равно воевал против вас, как это делают все честные мусульмане.
— Почему?
— Поставьте себя на мое место.
— Как народ относился к советским солдатам?