Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

— Каждый из вас обязан знать не только свое оружие, но и все ротное вооружение, показываю… Понятно? Приступили…..
Сборка, разборка автомата, пулемета, АГСа, ручного гранатомета, миномета. Учитесь мальчики, учитесь, никто не знает когда вам это пригодится, может. Никто не знает, когда нас начнут на операции посылать. Учись! Глазки у тебя слипаются воин? Спатиньки хочешь? Спать дома будешь, если доживешь. А вот чтобы дожил:
  
— Упор лежа принять! Отжался на кулачках тридцать раз. Ну, как взбодрился? Продолжаем изучать материальную часть…..
Обед. Валит к столам мой взвод, так есть хотят, аж руки трясутся. Только уселись, как:
— Взвод встать! Вы это почему руки не помыли? По желтухе соскучились? Выходи строится! — с ненавистью смотрят на меня бойцы, — Мыть руки бегооом… марш! Еще раз увижу грязные руки и морды, так вместо обеда мыться станете, а вместо хлеба мыло жрать заставлю!
Сбегали и умылись, а потом не едят, заглатывают пищу бойцы, по уставу тридцать минут на прием пищи отводится, за пять минут всю еду смололи мои солдатики, на столе шаром покати, только моя порция нетронутой стоит. Давлю фасон, ем не спеша тщательно пережевывая пишу. Порция у меня в котелке особенная — дембельская. Мало нас старослужащих в батальоне, а повара нас больше офицеров боятся, вот и имели мы самый большой кусок хлеба, самый большой кусок масла, да почти все мясо из того что на кухне было. А вот этот пацан что напротив меня сидит, господи да какой же он голодный, так глазами мою порцию и ест, да челюсти непроизвольно двигаются. Точь в точь как я в учебке. Ешь солдат, пододвигаю ему свой котелок, хлеб, масло.
— А вы товарищ сержант?
— Сынок! Дедушка себе покушать всегда найдет. Ешь!
Ест, за ушами трещит как ест. Покушал солдатик? Взвод выходи строится!
Стоят в строю не наевшиеся солдаты, я того кто мою порцию смолотил вызываю, перед строем ставлю, и бью со всей силы, ногой в живот. Блюет солдат, вся пища из него вылезла.
— Ты, почему паскуда, с товарищами по взводу не поделился? В бою, что так — же будешь только о своем желудке думать? Руками солдат, руками всю рвоту убрал, а если еще раз увижу, что ты один жрешь, то не взыщи…. Искалечу! Всем все понятно? А раз понятно то: «Взвооод бегом марш!»
Ночной учебный марш — бросок, в горах, по пояс в снегу, с полной выкладкой. Вперед! Через часок падает один, подхожу к нему:
— Встать! Пошел!
— Не могу я, мамочка моя родненькая, сил у меня больше нет, — плачет солдатик, а слезы на ледяном ветру замерзают.
Нет тут мамы, мальчик, а есть я твой командир, я тебе и за маму и за папу…, а еще солдат, я за твою жизнь, перед своей совестью отвечаю, выучить я тебя должен, чтобы не погиб ты в первом же бою… Вот потому и кричу тебе:
— А вот он может, — рядом еще один воин стоит, качается, но не падает, — А вот он, он, — поочередно показываю пальцем на солдат окружившего нас взвода, — Почему они могут, а ты нет? Они что тебя засранца тащить должны? А ну встать! Под такую мать! Пошел!!!
И бью мальчишку, бью до тех пор, пока он не встает и пошатываясь не идет дальше. Вперед взвод, вперед.
Жестоко? Да! Не по уставу? Да! А может ты сержант хамская твоя морда просто от власти одурел? Может ты, тварь этакая, издеваешься над детьми, которые под твою команду попали? Нет. Не издевался я над своими пацанами, учил, как мог. Судите как хотите. Вот только… только не было в моем взводе раненых и убитых, не было. И совесть моя… Да ладно, что там говорить. Вперед взвод, вперед! Многому нам еще надо научится мальчики, многому, а времени чуть-чуть осталось. Скоро нам на боевые, уже приказ комбриг получил, перекрыть горные тропы и перевалы, а до Пакистана, если по прямой всего пятьдесят километров. Идут оттуда духи, нас да наших товарищей убивать. Так, что вперед взвод, вперед, буду вас учить, как могу, и всему что сам знаю. Вперед мальчики, вперед родные, скоро привыкните, легче станет.
Тактика, огневая, физическая подготовка, и снова и снова и без отдыха, каждый день, до упора, до рвоты, до полного изнеможения.
— Товарищ сержант! Такие действия уставом не предусмотрены, — это мне на тактических занятиях, делает замечание вновь прибывший командир первого взвода.
Из Московского ВОКУ он. Не любят выпускников этого училища в армии. За выпендрёж не любят, за то что москвичи, за то что у каждого второго папа генерал. За то что почти у каждого «лапа мохнатая» в штабе. Каждому из них еще придется доказать, что нормальный он парень и можно ему верить. Смотрю я на по-строевому подтянутого высокого летёху и презрительно усмехаюсь.
Ты кто такой? Щегол малохольный, шнурок, разэтакий чтоб мне замечания делать!? Для меня один среди офицеров авторитет есть, это ротный, он свое право замечания мне делать, в горах заработал, когда взводным моим был. Рядом мы год отвоевали. А ты… да я тебя чмо московское в упор не вижу! Забил я на тебя! Отзываю лейтенанта в сторону, чтоб солдаты не слышали:
— Ты летеха, жить хочешь? — тихонько ему шепчу, — ты кого учишь? По уставам твоим нас всех перестреляют. Тебя первого. Тебе еще самому учится надо, а вот когда твой взвод без потерь духов будет мочить, вот тогда свой рот и открывай… А пока цыц!
То бледнеет офицерик, то краснеет, кулачки сжимает вот- вот бросится. Давай попробуй, вот как ахну прикладом тебе в грудину, так и улетишь. Но сумел он гонор свой перебороть, смолчал, только зубки заскрипели, и жаловаться на упадок воинской дисциплины не побежал. Будет из тебя толк парень, будут тебя солдаты не только за звездочки офицерские уважать, все будет, только потом. А пока ты только после училища, да от молодой жены сюда прибыл, а тут необученные и пока бестолковые солдаты, да наглые никого не признающие дембеля сержанты, вот так ты свою службу и начал товарищ лейтенант. Ничего обстреляешься, обвыкнешь, и любого на место поставить сможешь, и здесь и в любой другой части и в любое время…. Больше после службы в 56-й, тебе уже никто «цыц» сказать не посмеет.
— Ой, товарищ сержант, а это что? — показывает мне мелкое насекомое солдатик, из Москвы он призван, а москвичам в армии больше всех достается.
После отбоя отдыхает рота в жарко натопленной палатке. Сидят на койках бойцы и почесываются.
— Вошка это, гвардеец, вошка… — а сам за его реакцией с интересом смотрю.
— Да вы что?! Так надо же дезинфекцию делать, белье, форму все менять! — с брезгливым ужасом на лице кричит пацан.
— Делай, меняй, — соглашаюсь я.
— А как? — чувствует подвох столичный мальчик и маменький сыночек, боится впросак попасть.
— Комбригу доложи, он в штаб армии сообщит, оттуда в Генеральный штаб доклад отправят, дескать, завелись у рядового второй роты вши, надо тревогу бить, да все им менять.
Всего то месяц с небольшим прослужил солдатик, а штабам уже не верит. Мнется, но спрашивает:
— Что же делать?
— Достань бачок, всю форму и белье прокипяти, вот тебе на два — три дня и полегчает. А сам сегодня голый ложись. Смены то у тебя нет?
— Так не просохнет до утра одежда, как же я голый то буду? Или вы меня от занятий освободите?
— Ничего страшного, ты же десантник, ты же гвардеец, мокрую одежду оденешь, пока на тактике будешь бегать, она на тебе и высохнет.
Кипятили форму, кипятили белье, потом на бегу одежду на себе сушили, сами каждый день ледяной водой мылись, закалились, а вот вошек так и не вывели.
— Товарищ сержант, у меня голова болит и тошнит, — заявляет мне на утреннем построении боец из второго отделения.
Смотрю, нет, не симулирует солдатик, лоб горячий, вид грустнее обычного. Достаю из личной аптечки таблетки, одна — аспирин, вторая — активированный уголь. Лечись. И в строй бегом.
— Я же болею! — удивляется солдатик, — мне лежать надо, постельный режим соблюдать.
Мама у него врач, вот умных словечек и нахватался.
— В армии воин, нет больных, а есть живые и мертвые. Ясно?
— Так точно, — с тоской отвечает юный больной воин, — Ясно.