Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
Господи, за что ты послал этим людям такие несчастья? Чем провинились перед тобой эти труженики? Для чего ты отбираешь у них последнее? Или мало жизней принесено на твой жертвенный алтарь?
Улететь из Шинданда в Кабул оказалось очень трудно. Пришлось коротать три дня в праздном безделье у афганских военных в гарнизоне. Днем ходил, как на работу, орать на начальника политотдела афганского полка, который свил себе гнездо в здании, располагавшемся близ аэродрома. Он клятвенно божился, что одиноко стоящий посреди равнины Ан-24 находится в ремонте и никуда не полетит и что нужно дожидаться борта из столицы. Я звонил в Кабул и оправдывался в том, в чем виноват не был. У начальства складывалось впечатление, что я намеренно забил на работу и просто прохлаждаюсь в любимой провинции.
Ответ на мучивший меня вопрос — а куда, собственно, подевались все самолеты — я получил еще через три дня, когда увидел бредущую по летному полю в сторону борта отару овец и группу женщин с тюками на головах и детьми на руках. Оказалось, что это афганский начПО эвакуирует свою семью и имущество подальше от греха в Кабул. Как из-под земли появились летчики и машина-заправщик.
Худшие мои ожидание потом оправдались. В ходе полета женщины и дети блевали, а овцы гадили по всему салону. Пришлось одну завалить и положить на нее ноги как на подстилку, чтобы не вляпаться в говняшки-шарики. Но это было потом. А пока я просто стоял один посреди всей этой восточной несуразицы, курил и постепенно отходил от залившей мозги злобы на этих вояк.
Светло-малиновые лучики вечернего солнца уже не пекли, а лишь нежно грели сквозь рубаху спину и руки. Я шел по взлетке к ожидавшему меня 24-му и думал о превратности человеческих судеб. Переставший буйствовать шиндандский ветер, вдруг, в секунду, превратился в едва уловимый движущийся поток материи. Он тихонько обнимал меня за шею, нашептывая в ухо одному ему известные заветные слова. Про-о-о-щай. Тебя-а здесь бо-о-ольше не будет нико-о-огда-а-а-а…
Кабул, осень 1989 года
Обстановка в афганской столице опять стала накаляться. Блокада душманами трассы Джелалабад-Кабул вызвала в городе серьезный скачок цен на продовольствие. Афганская авиация вместе с нашими ракетчиками нанесла серию БШУ по району Саруби, где отряды моджахедов зажали гарнизон, охраняющий плотину. По моджахедам также неустанно работала артиллерия афганской армии, а отряды «коммандос» — афганского спецназа валили караваны с оружием, двигавшиеся в обход трассы, через пустынную местность. На один из таких «разбитых» караванов афганцы пригласили группу журналистов. Мы летели в сторону Джелалабада на Ми-24 («крокодиле»), и летчик показывал мастерство управления боевым вертолетом. Он летел так низко над пустыней, что сзади вертолета оставался пыльный песчаный шлейф подобный буруну от моторной лодки, глиссирующей по воде. Когда же мы прибыли на место, я сразу понял, что это не настоящий «караван», а очередная пропагандистская подстава. «Захваченное» оружие аккуратно лежало ровными кучками в совершенно открытом месте посреди пустыни. Это место мне было более-менее знакомо. Только полный идиот мог повести караван по этому открытому месту. Его бы было видно за несколько десятков километров. Значит «закладка» была сделана заранее, и, по всей видимости, еще вчера, так как сейчас часы показывали девять утра. Я сильно взгрустнул и аккуратно, смотря под ноги, пошел назад к вертолету. Для иностранцев это было забавой, для меня — тревожным ожиданием чего-то непредвиденного. Если закладку делали вчера, думал я, то наверняка духи, если они не дураки, заминировали эту выставку или сидят где-то с СВДшкой за сопкой. Я, желая быстрее убраться отсюда восвояси, сказал, что я обо всем этом думаю сопровождавшему нас сотруднику МГБ. Видимо, сделал я это не очень тактично, потому, что улетели мы оттуда очень быстро. Плевать на пропаганду. Окрестности Джелалабада — не место для подобных развлечений. Мин там как грязи, причем в самых неожиданных местах.
Разблокирование дороги Джелалабад-Кабул также как и блокада принесло свои проблемы. В колоннах грузовиков, двигавшихся в афганскую столицу с востока, все чаще под мешками с сильно пахнущими овощами — луком и чесноком, стали находить в больших количествах взрывчатку, взрывные устройства с часовыми механизмами, мины и даже целые фугасы. Все, что не перехватывалось силами безопасности, благополучно взрывалось у городских объектов, вызывая панику среди мирного населения. Министерство госбезопасности Афганистана работало на износ — и днем и ночью сотрудники МГБ арестовывали просочившихся в город врагов, изымали у них мины, взрывчатку, реактивные снаряды. Причем реактивные снаряды изымали десятками, но отголоски взрывов все равно продолжали сотрясать афганскую столицу.
Я жил на вилле уже не один. Из Петушков, где располагается «подземный» ТАСС (на случай ядерной войны), в Кабул приехал инженер Виктор, а вскоре подтянулся и мой друг Андрей Семенов, которого я после службы в армии, тоже в Афганистане, где он служил переводчиком, переманил в ТАСС. Жить стало весело, жить стало хорошо. Я готовил, Андрюха мыл посуду, а Виктору поручали делать генеральные уборки помещения. Каждый день мы очень обстоятельно обедали и ужинали. Так как в Москве таможня уже не зверствовала, а смотрела на нас, летящих в Афган, как на сумасшедших, то провозить можно было буквально все. В результате мы навезли в Кабул гору мяса. Переводить «на сухую» столь ценные продукты было кощунством. Приходилось все сдабривать любимой советской приправой.
Отчетливо помню наше меню. На обед обычно был полноценный суп на мясном бульоне и макароны с мясом из супа. На троих уходила одна бутылка водки. Потом шел компот или арбуз. К ужину мы подходили значительно более щепетильно. Готовилась большая бадья салата из кандагарских помидоров, лука, огурцов и разносчицы желтухи — зелени. Жарились (непременно на сале) две сковороды картошки. А там по выбору — или антрекоты, или курочка. Под эту нехитрую снедь обычно уходило две бутылки 38-градусной монгольской водки «Архи» с синей этикеткой, которой Кабул был буквально завален. По давно заведенной хорошей традиции ехали еще за одной к «кругу», где располагался «Трафик» (афганская ГАИ). Брали всегда в одном месте: запуганный дед-продавец очень боялся, что если продаст нам отравленное вино, то один из нас (который выживет) непременно его порешит. В один из жарких летних вечеров инженер Витя ни с того, ни с сего вдруг заартачился и наотрез отказался пить водку, мотивируя это тем, что у него гастрит. Он демонстративно поставил свою тарелку на огромный обеденный стол и сел напротив нее, как фиджийский истукан. Глядя на этого ренегата, и Андрей Семенов что-то обмяк и, борясь с самим собой, стал делать робкие попытки убедить меня, а заодно и себя, в невозможном — поужинать под чай. Цитаты из состоявшегося разговора приводить не буду, скажу лишь, что через 15 минут мы уже катились в нашей маленькой серенькой «Дайхатсу» в сторону «Трафика».
Когда дуканщик заворачивал нам монгольскую «Архи» в грязную старую «Хакикате инкилабе Саур» («Правда Апрельской революции»), вокруг загрохотало. Духи, отмолившись, начали вечерний обстрел района совпосольства, рядом с которым мы и проживали. Ухало и гремело без перерыва минут двадцать. Разрывы раздавались со стороны нашей виллы. Завывая сиренами, в сторону посольства по Дарульаману помчались пожарные машины. Мы бросились за ними вдогонку. Метрах в пятидесяти от нашей виллы дымились руины дувала, оттуда неслись крики — по кому-то заехали. Стоять рядом и смотреть, как из-под завала вытаскивают убитых и раненых, не хотелось — решили, что будет безопасней укрыться от разгневанных кабульцев за высокими каменными стенами нашего обиталища. Открыв ворота, мы застыли с разинутыми ртами. Наш дом выглядел совсем не так, как полчаса назад. Сам то он стоял на месте, но в нем напрочь отсутствовали окна, двери были распахнуты. Осколки и деревянное крошево влетели в дом, и подобно урагану, сокрушили внутри все, что только можно было сокрушить. Один из РСов влетел к нам под толстенную мраморную плиту, которая составляла «представительскую» часть чамана. Внутри, на обеденном столе вместо Витькиной тарелки в куче стекла лежали пол-рамы и кирпич. Под горой поваленной на пол посуды нашли железную кружку. Ничего говорить не стали. Без слов молча и со смаком по очереди выпили. Ужинать что-то расхотелось…