Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
Всю ночь я не спал и уже в три часа был готов к отъезду. Однако Тыссовский не спешил, все что-то возился. Из-за него опоздали на 10 минут. Но, слава Богу, ребята нас ждали, хотя уже и матерились.
Последний БТР. Последние Солдаты. Тысс щелкал фотоаппаратом, как настоящий репортер, а у меня в горле застрял ком и я просто ничего не мог ни вымолвить, ни сделать. Вспомнил зачем-то, как я их недружелюбно встречал в 79-м. Пасмурная тогда стояла погода, промозглая, дул холодный северный ветер, шел снег. А сейчас никакого ветра. Только солнце заливает своими лучами все вокруг. Сам Господь, видать, провожает их домой.
Последние слова, Последние рукопожатия. Вот он, последний БТР. Завыл и попылил на северо-запад. Что-то хрипя, я шел за ним, все убыстряя шаг, потом побежал, совсем как пацан. Меньше всего мне хотелось в тот момент видеть кого бы то ни было живого. Пыль забивала глаза, и я плакал. Никто не видел.
Что-то сломалось во мне тогда. Внутренняя пружина сжалась до предела, хрустнула, да так и не распрямилась. Просто осталась лежать в песке ненужным убитым амортизатором. С тех пор я напрочь потерял в Афганистане чувства любви и ненависти, опасности и тревоги, не испытывал ни перед чем особого страха. Они, эти чувства, потом вернулись, спустя много лет, уже в другой стране, но тогда их не было.
В пустой солдатской столовой — просторном коричневом деревянном строении — в правом дальнем от входа углу я взял табличку с меню «второго» от последнего солдатского обеда. Берег ее, а потом вместе с солдатским колючим одеялом привез в Советский Союз.
Я смотрел в спину уходящей Армии. Табличка с надписью на глазах превращалась из предмета повседневного солдатского быта в вещь из Космоса. Я смотрел ей в спину, и вспоминал, как она входила. Легендарная, Неповторимая, Сороковая.
Москва, июнь 1979 года
Лето выдалось жарким во всех отношениях: родители моего хорошего приятеля — Энвера Ахмедзянова, отец которого работал корреспондентом «Известий» в Тегеране, наконец-то уехали в Иран, оставив в его полное распоряжение чудесную трехкомнатную квартиру на «Аэропорте». Она, конечно, не простаивала, вернее, я вообще перебрался туда жить, лживо успокаивая сам себя тем, что вместе легче будет подготовиться к сдаче экзаменов. Но девушки, ежедневно посещавшие эту «обитель знаний», как-то не сильно способствовали зубрежке истории КПСС, которую нужно было сдать кровь из носу. Светила стажировка в Кабульский Университет. А с тройкой по «профилирующему» предмету перспективы «оторваться» на 10 месяцев в Афганистан представлялись весьма туманными. Однако с третьего раза «вес был взят» и меня включили в группу потенциальных стажеров. Это событие праздновали почти две недели — портвейн лился рекой, гремела музыка, изредка «нехорошую квартиру» навещал участковый Анатолий Егорыч, требуя соблюдения тишины и перемещения «оргии» в лесопарковую зону, подальше от людей.
Друзья и подруги, провожавшие нас, как всем тогда казалось, в увлекательное путешествие, неподдельно грустили. А еще через пару-тройку недель нашу группу попросили собраться в институте (стран Азии и Африки при МГУ) для проведения инструктажа о правилах поведения советского гражданина за рубежом. Там нас встретил довольно дружелюбный седой человек, попросивший зачем-то проследовать в автобус, который затем отвез нас в район станции метро «Полежаевская».
Это был самый первый большой обман в моей жизни — вместо веселой стажировки в Кабульском Университете предстояло пополнить собой ряды Вооруженных Сил в одном из афганских гарнизонов. Времени на раздумья дано не было. Полковник предупредил: если отказываешься — отчисление из института неизбежно.
Уже через пару дней нас оформляли в «десятке» (10-е управление ГШ) Минобороны, а еще через две недели, не сдав всех курсовых экзаменов, я прощался с мамой в аэропорту «Шереметьево-2». Рейс Аэрофлота СУ-531 и свой новый почтовый адрес п/я 515-Б я не забуду уже никогда. Только Богу суждено было знать, что эти зловещие цифры будут сопровождать меня на протяжении долгих лет. Но для начала я стал переводчиком персидского языка в группе Главного военного советника генерала Горелова согласно приказа командира в\ч 44 708.
Кабул, июль 1979 года
«Ввинчиваясь» в котловину Кабульского аэродрома, самолет натужно гудел и трясся — он был явно перегружен. Помимо щеголеватых мальчиков из МГУ и Ташкентского Университета, одетых в модные костюмы, на его борту находились сотни чемоданов с вещами и коробки с провизией, заботливо собранные родителями. Когда же вся эта махина плюхнулась на рулежку и дверь открылась, в салон ворвался поток раскаленного пыльного ветра. О внешнем виде все как-то сразу забыли — стали вскрывать чемоданы, пытаясь найти в них хоть что-то, соотносящееся с нечеловеческой жарой. Носильщики, заботливо притащившие наши пожитки к поджидавшему невдалеке автобусу, узнав, что у нас нет никаких денег, кроме советских рублей, стали грязно ругаться. Впрочем, об этом я смог догадаться только по их выражению лица и бурной жестикуляции — их язык мне был совсем не знаком, он не имел ничего общего с фарси, который мы изучали четыре года. Впрочем, забегая вперед, могу сказать, что уже через год я лопотал на колоритной смеси всех диалектов ничуть не хуже, чем самый малообразованный рыночный торговец, и что когда я разговаривал по телефону, меня с «шурави» не идентифицировали.
Через десять минут нас доставили на «квартиру» в так нызываемый «Новый микрорайон». Впрочем, никакого микрорайона тогда еще не было и в помине. Стоял лишь один дом — 115 «блок» (так афганцы называли пяти-и четырехэтажки хрущевской застройки), где в абсолютно голых квартирах с цементными полами вдоль стен были расставлены панцирные металлические кровати без матрацев и подушек. В них было прохладно, и это было единственным приятным на то время моментом.
До вечера мы были предоставлены сами себе — никто за нами не приходил, никому мы нужны не были. Через пару часов Женя Киселев (впоследствии гендиректор НТВ) разнюхал, что где-то раздают одеяла и матрасы. Мы быстро сориентировались и вскоре возлежали на поролоновых подушках, соображая, как здесь можно выжить. Через некоторое время мы продали советские рубли по курсу один к семи в ближайшем дукане, и уже в вечерних сумерках я готовил тушеные баклажаны на всю ораву — в квартиру вместилось 8 человек. Вечер провели под водочку и Женькин колоритный пересказ «Дня шакала» Фредерика Форсайта.
На следующее утро оказалось, что никакой иной мебели нам предоставлено не будет, и мы стали мастерить вешалки из проволоки и разбирать вещи. Старший переводчик — коротко стриженый Иван Крамарев, посетивший нас утром, выдал под расписку «подъемные», и мы отправились в единственный продуктовый магазин, где отоваривались военные советники. По слухам, там продавалось финское баночное пиво «Кофф» — редкость для Москвы. Пиво, действительно, оказалось в наличии, но к каждой банке полагалось прикупить три банки кабачковой икры. С тех пор я кабачковую икру не жалую, а замечая на прилавках пивную марку «Кофф», мысленно сразу же уношусь в то горячее лето…
Три дня мы были предоставлены сами себе и стали совершать вылазки в город, что, к стати сказать, было строжайше запрещено. Кабульские дуканы меня просто ослепили — джинсы, жевательная резинка, кока-кола, иностранные сигареты — просто поразительное богатство выбора для отсталой мусульманской страны, о которой в то время я имел весьма смутное представление. Обо все этом я писал письма родителям, живописуя сладкую жизнь за рубежом. Письма, надо отметить, доходили регулярно и без особых опозданий. Но в последствии, дабы избежать прочтения их особистами, я стал пересылать письма из районных почтовых отделений Кабула, там же получая из Москвы бандероли с сигаретами и прочей снедью, которую посылали родители. Этот канал работал где-то около полугода. Потом началась война, и отделения связи закрылись.