Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

И вдруг однажды, рассматривая очередного претендента на памятный сувенир, он понял, что все закончилось. И пришла радость и лихорадка — все закончилось только здесь, — он же знает номер части майора в Северо-Западном округе, и ничего не помешает ему, когда заменится вся эскадрилья и все отгуляют отпуска, — прибыть, найти, постучать в дверь и сказать небрежно, когда откроют… Если майор, то: «Здравия желаю, товарищ майор, у нас осталась отложенной партия при счете 5:5 с неплохими шансами у черных». А если она? Но будет еще время подумать, что сказать ей, теперь главное — выбраться отсюда. И пусть она, прибыв, узнает, что нет его здесь больше, — с грустным злорадством подумал он. И никаких записок.
  
Поздним утром, когда все были на вылетах или на стоянке, пришел «горбатый». Старший лейтенант взял сумку с вещами, коробку с книгами, купленными в местном магазине, и присел на дорожку — казалось, что он уезжает в отпуск, поэтому он даже не осмотрелся напоследок, не забрал в память все, что было вокруг, — он уже был в будущем, он блуждал в его бесчисленных лабиринтах, и все коридоры выводили к ней. Он шел к самолету, опасаясь — а вдруг они прилетели в нем? Тогда что ему остается — пожать руку майору, кивнуть ей и вот так просто улететь?
Но их не было…
«Горбатый» оторвался от полосы и, резко задрав нос, пошел вверх, отстреливая гроздья тепловых ловушек. Пара «Ми-24» шла чуть ниже, прикрывая небесного кашалота своими узкими крокодильими телами. И если бы кто-нибудь спросил сейчас старшего лейтенанта о тех, кто прикрывает его, — он назвал бы всех поименно. Но в тот момент он совсем не думал о том, что уходило под брюхо самолета.
Он улетал с войны навсегда, еще не понимая, что такое это «навсегда».
После отпуска он прилетел в свой амурский полк с опозданием на две недели и пробыл здесь два месяца в ожидании приказа. Он не торопился. Вернулась его эскадрилья и, после грандиозной общей пьянки, разлетелась по отпускам. Зато теперь он имел записку от нее, — и там было только одно слово: «Рыжик!!!» Была ли она так гениально лаконична, или ей не дали дописать — какая разница? Это слово он мог читать бесконечно.
Наступила зима. Он жил один в холодной угловой комнате, выбираясь только в столовую (вкусные бараньи почки с гречкой подавала улыбчивая официантка) да на вокзал, чтобы запастись в киоске газетами и журналами. Вечерами, заварив чаю, набросив одеяло на плечи, он сидел за столом и думал над чистой страницей. Но писалось плохо — он не мог представить окончания — или продолжения? Тогда он ложился и читал «Три товарища» — потрепанную книгу, которую обнаружил в прикроватной трехногой тумбочке.
Здесь автор удивленно думает — сколько лет прошло с тех пор, а он больше не брал в руки Ремарка. Нет, брал — пробовал на вкус и, поморщившись, откладывал. Почему же тогда, лежа в морозной комнате под тремя одеялами и читая, как герой мчится на автомобиле в санаторий, где она умирает, — почему тогда он плакал, не утирая слез? Дело здесь не в Ремарке, а в одной только фразе: «Завтра вечером я увижу ее, — это было немыслимое, невообразимое счастье, в которое я уже почти не верил». Вот в чем причина, привередливый автор. И вообще — вместо того чтобы удивляться такой малости, расскажи лучше своему глупому герою, который сейчас на пике счастливого ожидания, что ждет его дальше. Предложи ему выбор — остаться вечно старшим лейтенантом на вечной войне (я подпишу твой рапорт, старлей!), с бесчисленными вариантами будущего и с переполненным жизнью настоящим, или же, безвольно отдавшись течению времени, повторить путь автора — по единственной, узкой и кривой колее, — до этой клавиатуры, до этих слов…
Я расскажу, а ты выбирай.
8
Придет февраль, когда ты решишься на путешествие. Поедешь, конечно, на поезде, чтобы, постепенно приближаясь, репетировать, как высадишься одиноким десантом в незнакомом городке, где зимой влажно и слякотно, как будешь бродить долго, рассматривая место ее обитания, кружить по ДОСам возле их дома — и ждать, ждать, когда она выйдет — а кто тебе сказал, что она выйдет? — но вдруг… И тогда сердце заколотится, как в первый раз, и ты пойдешь медленно наперерез, и скажешь, подходя… И как она вздрогнет и остановится, как повернет голову, и что скажет она, — вот вопрос всего второго тысячелетия, всех гор и пропастей, рек и пустынь, которые ты избороздил…
Но прежде ты выйдешь в Ленинграде и совершишь вояж по «Березкам» — тебе нужен подарок, а чеки Внешпосылторга жгут твою ляжку, и уже идут слухи, что сеть «Березок» закрывается, народ бегает, скупая все, спекулянты у дверей просят продать один к трем и злобно кричат в спину: давай-давай, жмись, все, что нажито непосильным трудом, все пропадет! И где-то на самом краю города, на берегу залива в хмурый февральский полдень ты найдешь еще не до конца разграбленную «чекушку», и на втором этаже в парфюмерном отделе, когда продавщица предложит тебе желтую «Шанель» и фиолетовый «Пойзон» — вот лучший подарок для девушки, молодой человек, — тебя вдруг знакомо жестко возьмут за локоть…
Если ситуация в жизни выстраивается так, словно это не жизнь, а рассказ, где все подогнано автором, то стоит ли удивляться художественной логике этой жизни? Но тем не менее…
— Товарищ майор? — обернувшись, удивился бывший борттехник и тут же поправился, взглянув на погоны: — Извините, товарищ подполковник, поздравляю… — А взгляд уже прыгнул через погон, забегал вокруг, ища…
— Да не дергайся, нет ее здесь, — усмехнулся подполковник, довольный произведенным впечатлением. — Пойдем в буфет, посидим, накатим. И кто мне теперь докажет, что судьбы нет? Я чувствовал, когда входил, чувствовал непонятно что, ознобом по хребту…
В буфете было пусто. Сели за столик.
— Молодец, — сказал подполковник, наливая. — Я знал, что ты появишься. Скажи, что не к нам пробирался, — не поверю. Да и какой бы ты мужик был, если бы все забыл, оставил в прошлом. А может, ты отложенную партию ехал доигрывать? Я ведь ее сотни раз анализировал и понял — если черные играют без ошибок, они выигрывают. Преимущество, конечно, мизерное, но ты же у нас никогда не ошибался, не так ли? А это значит, я сдаюсь и выплачиваю тебе твою штуку чеков. Обменяешь сейчас у входа, вот тебе и три тысячи — «Запорожец» купишь, в сад ездить. А своих добавишь — так и целые «Жигули». Опять же в сад. Что еще нужно, чтобы спокойно встретить старость? — засмеялся подполковник.
Борттехник замотал головой, оттолкнул пачку, перетянутую резинкой:
— Без игры не принимаю. Если не хочешь доигрывать, предлагаю ничью.
— Не может у нас быть ничьей, разве ты еще не понял? Либо я, либо ты, и это при том, что я тебя нежно люблю, старший лейтенант. Настолько нежно, что сам тогда полетел тебя спасать — очень уж у нее глаза безумные были. Но она не раскололась и по сей день. Да я и не пытал особенно — люблю, понимаешь, по-честному играть. Только в тот день точно понял — а до этого просто чуял! — что ты мой партнер не только по шахматам. Нет, можешь даже не возражать, зря не врать, я не требую. Играли честно, каждый по своим правилам, просто заранее не договорились. И везде у нас ничья. Я ведь летел тогда и думал грешным делом — бог сейчас выберет. А кого — черт его знает, как-то под ложечкой щемило. А когда он не выбрал — ох, и молилась она за нас, наверное! — то я взял командование на себя. Ну не удержался, извини: тебя — в профилакторий, а ее увез. Все равно так должно было быть — чтобы без лишних мучений, без иллюзий… Бог теперь помог — столкнул нас здесь, остановил тебя на подступах. Здесь и останься, прошу тебя. Зачем ворошить? У нас все хорошо. Перевожусь на Камчатку, буду замкомполка. В академию через годик. А она уже на шестом месяце… Ну-ну-ну, вот только не надо необоснованных предположений — даже не думай. («Я и не думаю», — промямлил борттехник, волнуясь и краснея.) И не оправдывайся, мне от тебя покаяний не нужно. Ты только одно скажи — у вас до меня началось или после?