Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

Американские очкарики в касках волокут по бетонным плитам моей взлетной полосы какие-то ящики — не иначе, как с туалетной бумагой.
Американские «Апачи» брезгливыми винтами вздымают пыль, которая навсегда въелась в мою кожу.
Кажется, я обознался временем — sorry, gentelmen! Возвращаюсь к той картинке, где еще нет белых стрелок и черных дырок.
Я вижу мой аэродром. Это удивительно и странно — наблюдать в настоящем свое прошлое, которое с этой высоты выглядит ничуть не изменившимся.
  
Я вижу взлетно-посадочную полосу, с которой мы взлетали и на которую приземлялись сотни раз. Я помню ее жаркий бетон и струящееся над ним марево, маслянисто дрожащие восточные горы.
Я вижу площадку ТЭЧ, два ее ангара, узкую тропинку, выводящую со стоянки, и квадрат, оставшийся от эскадрильского домика.
Я вижу стоянку и все вертолетные площадки — вот она, моя, но сейчас она пуста — нет на ней борта № 10. Значит, он сейчас в небе. А в нем — я. И мы идем на посадку. Иначе как объяснить, что я вижу все больше, ближе, подробней. Малое разрешение фотографии сменяет бесконечное — памяти.
Приближаются ряды жилых модулей, дорожки, посыпанные толченым кирпичом, плац с бюстом Ленина, штабной дворик с маленьким, журчащим среди пыльных кустов фонтанчиком, ангар столовой, баня с бассейном под рваной маскировочной сетью, будка с вараном…
Я вижу фигурки летчиков, техников, солдат. Выруливают и взлетают вертолеты, пылят топливозаправщики, садятся истребители-бомбардировщики, выстреливая бутонами тормозных парашютов…
И над всем этим — ржавые горы, синее небо, белое солнце!
Здесь ничего не изменилось за эти годы, здесь все по-прежнему.
А это значит — я вернулся. Открываю дверь, ставлю стремянку, спускаюсь на ребристый металл площадки. И вижу наших — они уже идут ко мне…
ПЕРВЫЙ БОЕВОЙ
Прибывших летчиков разместили в палатках — старая эскадрилья еще несколько дней ждала «горбатого» («Ил-76»), чтобы улететь в Союз, и, естественно, продолжала занимать «модули» (сборные щитовые бараки). Ночью грохало и ухало — по горам били гаубицы, над палаткой с шелестом пролетали снаряды, вот спустили воду в огромном унитазе — над головой, казалось, едва не касаясь брезента, с воем и гомоном пронеслась стая реактивных снарядов «града». Никто не мог уснуть. (Через неделю, уже в модулях, никто не просыпался, когда по фанерным стенкам акустическими кувалдами лупила артиллерия, и от этих ударов с полок валились будильники и бритвенные принадлежности.)
Наутро 23 декабря лейтенант Ф. и лейтенант М. приняли борт № 10. Старый его хозяин, беспрестанно улыбаясь, открывал и закрывал капоты, бегал кругами, пинал пневматики, хлопал ладонью по остеклению и, наконец, крепко пожав руки лейтенантам, со словами «не боись, ребята, машина хорошая, сильная» унесся со стоянки не оглядываясь.
После обеда, когда лейтенант Ф., которому выпало летать первую неделю, осматривал новоприобретенный борт, к машине подошли двое летчиков в выгоревших комбезах. Судя по их виду, оба были с большого бодуна — скорее всего, они вообще сегодня не спали, празднуя прибывшую замену.
— А где Андрюха? — спросил у борттехника летчик постарше. — Или он уже заменился?
Борттехник кивнул, надеясь, что летчики уйдут.
— Ну, что, брат, полетели тогда с тобой… — вздохнул старший, и оба летчика с трудом полезли в кабину.
Борттехник, ничего не понимая — первый день, предупреждать надо! — полез следом. Запустились, вырулили в непроглядной желтой пыли, запросились, взлетели.
— Садись за пулемет, друг, — сказал командир. — Наберем высоту, сядешь обратно. Летаем на потолке, чтобы «стингер» [84] не достал. Слава богу, это наш крайний вылет, отработали свое. Теперь ваша очередь.
Набирали высоту. Борттехник с нагрудным парашютом на коленях сидел за пулеметом и смотрел на пергаментную землю — отодвигаясь все дальше, она раздвигалась все шире. Кварцевыми прожилками поблескивали речки, щепотками серой халвы лежали там и сям кишлаки, кривые желто-зеленые заплатки полей наползали друг на друга, лепились по предгорьям. Горы поднимались выше, вставали чередой на востоке, подпирая небо сахарными пиками, — и пересохший от пыльной сухости взгляд жадно приникал к холодной белизне.
— Увидишь, если заискрит внизу — докладывай, увидишь вспышку — докладывай, увидишь дымный след — значит, пуск, увидишь солнечный зайчик — значит, машина бликует стеклами, — бубнил командир.
Набрав 3500, они вышли из охраняемой зоны и потащились на север, добирая высоту по прямой.
— Здесь пулемет не нужен, — сказал командир. — Садись на место.
Борттехник начал вылезать из-за пулемета. Развернуться не было возможности — нагрудный парашют цеплялся за пулемет, и борттехник понимал, что если он зацепится кольцом, то раскрытие парашюта в кабине никого не обрадует. Он приподнялся и занес правую ногу назад…
Но поставил он ее не на пол, а на ручку «шаг-газ» (находится слева от кресла правого летчика и дублирует шаг-газ командира). Несмотря на то что командир держал свой шаг-газ, его расслабленная похмельная рука оказалась не способна среагировать на неожиданное нападение слепой ноги борттехника. Ручка дернулась вниз, угол атаки лопастей упал, вертолет провалился.
— Блин, — спокойно сказал командир. — Прими ногу, брат, мне и так тяжело…
Судя по внезапной легкости в телах, они падали.
Борттехник, у которого все скукожилось от страха, упершись левым коленом, соскочил назад, плюхнулся на свое откидное сиденье. Командир потянул шаг, придавили перегрузки, вертолет затрясся и пошел вверх.
Некоторое время молчали, закуривали.
— А все-таки я завидую борттехнику, — вдруг сказал правый летчик и посмотрел на командира. — У него целых два места. Хочет здесь сидит, хочет — за пулеметом.
— Но с другой стороны, — сказал командир, — если борттехник сидит, как сейчас, на своем месте, то при спуске на авторотации передняя стойка шасси, которая находится точно под сиденьем, пришпиливает борттехника к потолку. Если же он сидит за пулеметом — как на балконе — то является мишенью для вражеских пуль.
— Это точно, — согласился правый. — А если прямо в лобовое остекление влетает глупый орел, то борттехник с проломленной грудной клеткой валяется в грузовой кабине. Да и в случае покидания вертолета мы с тобой выбрасываемся через свои блистера, а борттехнику нужно ждать своей очереди или бежать в салон к двери.
— В любом случае не успевает, — кивнул командир. — Наверное, поэтому потери среди борттехников намного выше, чем у других категорий летно-подъемного состава…
— Ну, все, командир, — сказал борттехник. — Останови, я прямо здесь выйду.
И все трое засмеялись.
ЖЕЛЕЗНЫЙ ФЕЛИКС
Через неделю непрерывных полетов жизнь на войне вошла в свою колею. Уже не болела голова от посадок в стиле «кленовый лист», когда вертолет просто падает по спирали, уши закладывает, а при их продувании (зажмите пальцами нос) воздух сквозит из уголков глаз…
Личный состав из палаток переехал в модули. В комнатах гнездилось по пять-семь человек, старые помятые кондеры работали в основном в режиме вентиляции, гоня с улицы пыльный воздух. Но главной проблемой стали клопы — как и любая насекомая живность в этой местности (например, десятисантиметровые кузнечики), клопы были огромны. Насосавшись крови, клоп раздувался в лепешку диаметром с двухкопеечную монету. Ворочаясь в кровати, спящий вертолетчик давил насекомых и утром, расчесывая укусы, с изумлением рассматривал на простыне бурые — уже величиной с пятак — кляксы. Возникла проблема частой смены постельного белья — спать на заскорузлых, хрустящих простынях было не очень приятно. Единственная стиральная машина не справлялась, стирали в больших армейских термосах для пищи. Эта процедура утомляла, да и в умывальной комнате на всех желающих не хватало места.
И вот под самый Новый год борттехнику Ф. повезло. С утра борт № 10 загрузили под потолок разнообразным имуществом — теплыми бушлатами, коробками с тушенкой, консервированной картошкой, сухими пайками — но главной ценностью были тугие тюки с новым хрустящим постельным бельем. Все это добро в сопровождении двух прапорщиков вертолеты должны были забросить на высокогорный блокпост.