Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

— Все, на сегодня отработали, — сказал командир. — Прикурите мне сигарету.
Правак достал сигарету, спички, прикурил, передал командиру. Потом взялся за ручку блистера, чтобы открыть его и впустить в кабину ветер.
(Информация для сведения: блистер — сдвижное боковое окно трапециевидной формы, выпуклое, площадью почти 0,6 кв. м, окованное по периметру, достаточно тяжелое, двигается по направляющим. В случае необходимости летчик сбрасывает блистер и покидает вертолет. Сброс осуществляется срыванием красной законтренной ручки, расположенной над блистером.)
  
Итак, правак потянул за ручку блистера (не за красную!). Блистер не поддался. Правак рванул сильнее.
…И блистер распахнулся!
В кабину ворвался ветер. Борттехник увидел, что правак, высунувшись в окно по пояс, держит сброшенный блистер за ручку, а набегающий поток, наполняя этот парус из оргстекла и металла, выворачивает держащую его руку.
— А-а-а!!! — кричал правак, повернув голову назад на 180 градусов. — Да помогите, туды вашу мать, сейчас вырвет!
Несмотря на трагичность ситуации, командир и борттехник, увидев безумные глаза орущего правака, покатились со смеху.
— Помоги ему, — кое-как выговорил командир.
Борттехник перегнулся через спинку правого кресла, дотянулся до края блистера, почувствовал его страшное сопротивление. Вдвоем с праваком они дотянули рвущийся на свободу блистер и попытались втащить его в кабину. Но оказалось, что этот кусок стекла и металла неправильной формы в проем не проходил.
— Держите его так, — сказал командир, — скоро сядем.
Но в это время штурманская карта, брошенная праваком на приборную доску, вдруг зашевелилась и поползла в окно.
— Карту лови! — страшным голосом заорал правый.
— Держи ее! — завопил командир. — Секретная карта, всем полком искать клочки будем! Хватай!
Борттехник бросил блистер и кинулся за портянкой карты, которая уже втягивалась в проем, огибая локоть правака, обе руки которого вцепились в блистер.
Борттехник схватил карту, смотал ее и засунул под свое сиденье. Но оставшийся без помощи правак снова упустил блистер, и тот бился на ураганном ветру в вытянутых руках лейтенанта С., который опять орал:
— Да помогите же, сейчас отпущу на хрен! Руки отрывает!!! Кончай ржать, помоги, сволочь!!!
Когда сели, командир утер трясущимися руками слезы. Борттехник выбежал на улицу и принял блистер из бессильных рук правака. На аэродром с площадки решили лететь с открытым окном. Солнце уже садилось. Забрали девочек и полетели на аэродром. Правак угрюмо молчал, рассматривая синяки и ссадины на руках. Борттехник периодически заливался смехом.
Прощаясь с летчиками, девочки поблагодарили экипаж, а самая старшая, подойдя к борттехнику, подарила ему книгу под названием «Цицерон. Биография».
— Мы подумали, что вам подарить, — краснея, сказала она, — и вот…
— Спасибо, — сказал борттехник. — Это мой любимый оратор.
После того как диверсантки уехали, начался разбор полетов.
— Ну-с, что у нас случилось? — спросил командир. — Почему сработал аварийный сброс блистера?
Он показал на красную ручку, которая болталась на разорванной контровке.
— Потому что борттехник у нас — раздолбай, — сказал правак. — Ручка была не законтрена.
— Раздолбай вовсе не борттехник, а правый летчик лейтенант С., — сказал борттехник. — И доказать это легко. Первое — контровка, как мы видим, порвана, но слом свежий. Значит, сорвано недавно. Второе — полчаса назад лейтенант С., влекомый преступным чувством к несовершеннолетней парашютистке, выбросился из окна. Во время эвакуации — обрати внимание, командир — лейтенант С. был в шлемофоне и шишаком этого самого шлемофона — как лось рогами — он сбил ручку и сорвал контровку. Когда он дернул блистер, ручка соскочила с упоров. Поэтому мы поимели то, что поимели.
— Не верь ему, командир, — взвизгнул правак. — Этот Цицерон от чего хочешь отвертится!
— Ладно, — сказал командир. — Кончай ругаться. Баба на борту — всегда предпосылка. Давайте блистер на место ставить.
ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ЛЕТЧИК
В сентябре 1987 года борттехник Ф. заменился из Афганистана. Он отгулял отпуск и вернулся в Магдагачи дожидаться приказа на увольнение. Из отпуска он опоздал (принял транзитную дату вылета из Новосибирска за дату вылета из Уфы), его друзья уже уволились в запас и отбыли по домам.
Старший лейтенант Ф. живет в том же офицерском общежитии, что и до Афганистана, но в угловой комнате на втором этаже. Стоит ноябрь. Уже выпал снег, в батареях комнаты — воздушная пробка, и тепло не доходит до старшего лейтенанта. Поэтому он живет в четырехместных апартаментах один и, несмотря на предложения, переселяться не собирается. Никого из его эскадрильи в Магдагачах пока нет — они заменились в октябре и еще отгуливают свои отпуска. Старший лейтенант на службу не ходит — лишь раз в неделю он наведывается в штаб — узнать, нет ли приказа из Хабаровска на увольнение.
Каждый день после обеда он идет на железнодорожный вокзал к газетному киоску и покупает свежую прессу — киоскерша даже оставляет ему «Огонек» (перестройка в разгаре). Вернувшись в свою холодную комнату, он заваривает чай, пьет, курит и читает. Вечером, когда все прочитано, он идет на ужин, возвращается, заваривает чай, пьет, курит и, набросив на плечи и на колени по одеялу, пишет что-то в блокноте с твердой синей обложкой.
Окна искрятся льдом. Иногда в общежитии отключают воду, и тогда можно наскрести ложкой с форточки пушистой изморози и заварить на талой воде (получается ровно стакан) чаю, пахнущего сигаретным дымом. Иногда в нижнем поселке отключают свет. В местных магазинах почему-то нет свечей, поэтому в такие вечера старший лейтенант читает и пишет при свете по-военному негасимых фонарей за окном.
За стенкой — комната дежурных по общежитию. Одна из них — рыжая, с наглыми глазами, нравится старшему лейтенанту. Иногда, в ее дежурство, по ночам он слышит, как за стеной ритмично скрипит кровать. Утром, встречаясь в коридоре, они с понимающей улыбкой смотрят друг на друга. Старший лейтенант готов к контакту, но его сдерживает одно обстоятельство. Он не может сходить в магдагачинскую баню, боясь, что украдут его летную шевретовую куртку (раньше ходили в баню группой, и один всегда был рядом с одеждой). Старший лейтенант одет в джинсы и вареную рубашку, приобретенные в Афганистане, рубашка, по-видимому, крашена чернилами, поэтому торс старшего лейтенанта до самого горла имеет страшный мышиный цвет — тот же цвет имеет простыня, на которой он спит.
Но, в общем, ему тепло, уютно и по-хорошему одиноко. Так он проживет целый месяц.
Однажды вечером, когда старший лейтенант, заварив чаю, приготовился писать, в дверь постучали, и в комнату вошел незнакомый авиалейтенант в заснеженной шинели.
— Здравствуйте, я — истребитель с Возжаевки, — сказал он. — Только сегодня приехал, ищу, где переночевать.
Старший лейтенант Ф. посоветовал ему идти к дежурной и проситься в нормальную теплую комнату.
— Я сам тут временно сижу, — сказал старший лейтенант. — Жду отпуска после Афгана.
— А вы вертолетчик? — спросил лейтенант.
— Вертолетчик, — сказал старший лейтенант и непринужденно добавил: — Пока на правой сижу, но после отпуска пересяду на левую.
— И как — трудно на вертолете летать?
— Да что тут трудного? — удивился старший лейтенант Ф. — Шаг-газ на себя, ручку вперед и пошел педалировать! Ну, есть, конечно, своя специфика — в чем-то и труднее, чем на самолете.
И старшего лейтенанта понесло. Он вкратце обрисовал специфику управления вертолетом, потом перекинулся на воспоминания об Афганистане, о боях-пожарищах, о том, как заходишь на боевой, делаешь горку, отдаешь ручку вперед, жмешь на гашетку, уходишь от собственных осколков — плотно работали, брат, в ближнем бою, почти врукопашную — как мостишь машину на какое-нибудь «орлиное гнездо» на четырех тысячах, притирая одним колесом к краю площадки, как, перегруженный, срываешься в пропасть и переводишь падение в полет…