Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

– Нет, благодарю, – Епимахов принципиально отказался, подумал: «Завтра прилетим в Кабул, не исключено, сразу в бой придется идти…»
– Да ладно тебе, на, пей! – уговаривал капитан. – Быстрее заснешь.
Когда капитан в хромовых сапогах ушел на улицу курить, вернулся из города второй сосед Епимахова – прапорщик. Он принес авоську с пивом. Епимахов отказался и от пива.
Прапорщик открыл зубами пробки, выпил одну за другой две бутылки «Жигулевского»:
  
– Трубы горят! – он сел к столу, взял пачку сигарет и несколько сторублевых купюр. – Ты с собой советские бабки везешь?
Епимахов ответил, что у него осталось всего рублей пять.
– Зря. Афганцы с удовольствием берут рубли, особенно стольники.
– Так ведь нельзя перевозить через границу. Таможня найдет, – наивно сказал Епимахов.
– А я тебе покажу как их спрятать, – подмигнул прапорщик.
Он разгладил три сторублевки, свернул их тоненькими трубочками, после чего достал из пачки три сигареты, высыпал табак, и запрятал деньги. Сверху прикрыл табачными крошками.
– «Таможня дает добро!» Ты ж меня не выдашь, земеля? – Прапорщик испытующе взирал на Епимахова. Тот покраснел, будто его обвинили в предательстве:
– Нет, конечно.
Ночью комната набухла от перегара, стало нестерпимо душно. Подъем в четыре тридцать утра Епимахов проспал. Раньше всех встал капитан. Хоть и вернулся он после часа ночи, выглядел как огурчик, умылся, побрился. Епимахов схватил зубную щетку, полотенце, но зубы почистить не успел.
Вскоре подали грузовики. Офицеры, прапорщики и несколько женщин-служащих полезли через борт в кузов. Выехали на аэродром.
Таможня военного аэродрома, расположенного возле совхоза «Тузель», была настроена воинственно: заставляли открывать чемоданы, сумки, перебирали вещи, отбирали водку, искали деньги. У двоих офицеров вывернули наизнанку карманы, щуплому прапорщику велели снять ботинки.
– На пушку берут, – беспокоился у стойки таможни прапорщик, сосед Епимахова. – Кто же будет в ботинок бабки прятать!..
– В носки некоторые прячут, – поддержал кто-то позади. – Я когда из Кабула летел, так одного прямо до трусов раздели.
В этот момент один из таможенников достал странный аппарат, напоминавший толстое кольцо с ручкой, и начал водить им вверх вниз по форме щуплого прапорщика.
– Видал?! Как рентгеном все насквозь видит.
– Покажите, что у вас здесь. А вот в этом кармане что? – говорил таможенник.
– Ничего не пронесешь. Любую бумажку найдут. Все видят, суки!
Подошла очередь соседа-прапорщика. Таможенник строго глянул и задал традиционный вопрос:
– Советские деньги везете?
Епимахов прошел таможню, стоял с загранпаспортом у пограничного контроля.
Прапорщик замялся, опустил глаза. Дрожащими руками вынул пачку сигарет.
– Признаюсь… забыл… Сам не знаю, как получилось, бес попутал… – залепетал он, обдавая таможенника парами перегара.
– Еще не протрезвел, – отмахнулся от паров перегара таможенник. – Проходи! Следующий!..
«Над головой летают вертолеты, – записал Епимахов. Война кажется отсюда чем-то нереальным и далеким. Стреляют вдали. Тишина приходит с рассветом, когда первые красно-желтые солнечные крылья встают из-за гор, подчеркивая удивительные по красоте контуры».
«Дети. Первым делом бросаются в глаза дети. Было уже часов пять вечера, когда мы ехали через город в полк. Я еще переживал, что не вооружен. Мы ехали вдоль глиняных дувалов. Одноэтажные постройки с маленькими окнами, закрытыми целлофановой пленкой. Грязь и пыль. Нищета. Дети, кажется, ничего этого не замечают. Они выросли в таких ужасных условиях. Откуда им знать, что возможна иная жизнь?!
Все было настолько мирно и естественно, и не было никакой войны, никакой видимой угрозы, что мне захотелось выйти из машины, и побежать к ребятишкам, и вместе с ними запускать воздушного змея».
«У меня появился друг – Олег. Он единственный человек, с кем я могу свободно говорить. Он меня понимает».
Шарагин устроился на верхней полке. Внизу возились попутчицы: пичкали толстощекого мальчишку лет пяти едой.
…на ночь глядя…
Молодые еще, но сильно располневшие женщины, счищали скорлупу со сваренных вкрутую яиц, разламывали курицу, макали в насыпанную на газету соль помидоры, и, набив рот, что-то обсуждали.
«Я чувствую вину, – писал Епимахов, – за то, что не женился до Афганистана. Будь у меня семья, будь сын, я бы, наверное больше оберегал себя, мне бы легче было воевать, зная, что дома они ждут, и маме не было бы так одиноко. Бедная мама, что у нее в жизни осталось? Сын единственный и дурацкий завод, который скоро загонит ее в могилу. „Серп и молот“. Просто и ясно!»
…в Афган-то понятно как он попал… ему просто предложили вместо
кого-то другого, а он и обрадовался, дурачок – честь оказали… мы
думали, что раз Епимахов из Москвы родом, то обязательно с блатом,
чей-то сынок или родственник… образованный, вежливый…
Моргульцев, как узнал, что Епимахов не генеральский сын, все
смеялся над ним: ".бтыть, ты у нас, бляха-муха, оказывается, из
гегемонов! а мы-то думали, может, из дворян… вдруг ранят, и голубая
кровь потечет, где ее голубую-то достать?..»
…голубую кровь клопы любили…
…Одолели Епимахова клопы. Никого не трогали в роте, а лейтеха вставал весь искусанный. Да ладно бы только утром чесался! Крутится на кровати всю ночь напропалую, свет включает.
– Так больше нельзя! – возмутился Зебрев. – Спать невозможно!
Зебрев тоже хорош! Спать ему мешают! Сам если начнет храпеть после водки, в штабе полка слышно. И свистели, и на другой бок переворачивали, и будили, Пашков однажды задушить хотел. Ничего, терпели товарищи.
– Почему они меня не кусают? Почему тебя выбрали?! – стоял над кроватью лейтенанта сонный прапорщик Пашков.
– Не знаю, – пожимал плечами Епимахов.
– Кровь у него особенная, – предположил однажды Моргульцев. – Голубую кровь клопы обожают.
– Мне кажется, я понял в чем дело, – с совершенно серьезным видом сказал Епимахов во время рейда.
– Ты о чем? – Шарагин чистил автомат.
– О клопах. Я вывел одну закономерность. Понимаешь, клопы обладают очень хорошим зрением… И слухом.
…рановато у тебя, приятель, крыша поехала… солнечный удар,
что ли?..
– Стоит мне поесть сгущенку, – продолжал Епимахов. – Как они набрасываются. Я их засек. Сидят под потолком, высматривают. Слушают. А вы им подсказываете.
– Кто подсказывает? Кому?
– Смеялись надо мной?! Пашков на всю казарму кричал, что лейтенант Епимахов может ящик сгущенки съесть? Придется их обманывать. Отныне – полнейшая конспирация!
– Хорошо, будем при помощи азбуки Морзе общаться…
– Что ты смеешься, Олег? Ну, пожалуйста, давай попробуем! Достали клопы! Возвращаемся с боевых и проводим эксперимент.
– Я уж думал все, привет… – Шарагин покрутил пальцем у виска. – Лейтенант «нацепил фуражку, отдал честь и выпрыгнул в форточку…»
К великому удивлению офицеров и старшего прапорщика Пашкова, клопы оставили Епимахова в покое. Сгущенку есть он продолжал, потому что без сладкого жизнь была лейтенанту не мила, а открывая очередную банку, предварительно сдирал бумажную этикетку, и громко, на всю комнату, говорил:
– А не отведать ли нам, господа офицеры, тушеночки? – и по пять кусков сахара в чай бросал, сластена.
Иногда Пашков подсмеивался:
– Какое ж это мясо, товарищ лейтенант?! Это ж сгущенка!
– Тихо, старшина! Тихо! Враг все слышит, – Епимахов оглядывался на фанерный потолок, громко повторял: – Мясо мы едим, мясо! – и макал в банку галет, вытягивая белую сладкую паутинку…
«Первый выезд из полка, писал Епимахов. Вдоль дороги часто встречались самодельные памятники погибшим солдатам и офицерам. Сколько русских жизней оборвалось здесь!
В уездном центре к колонне подбежали мальчуганы. Некоторые бегло говорили по-русски. «Эй, бача, – кричали они. – Как дела! Куда едешь?», «Бакчишь давай!» – требовали подарки другие. «Хочешь гашиш?», – доставали из кармана пластилиновые скатыши третьи. Самые маленькие – в ботинках на босую ногу, сопливые и немытые, непременно с рогаткой в руке или на шее. Когда я спрыгнул с брони, и подошел ближе к ним, они окружили меня и долго рассматривали с ног до головы. Мы даже сфотографировались вместе. Старики-афганцы к колонне не подходили. Они сидели около лавок и пили чай.