Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

…как Христа…
и ввели катетер под ключицу, и накрыли маской наркоза, он кадрился с медсестрой, рыженькой, немного застенчивой девушкой, выспрашивал как ее зовут.
– Да Галей ме-ня зо-вут, Га-ля, ус-по-кой-с-я… – расплылась она в улыбке.
…Галя, Галя, Га-ля, Г-а-л-я…
– Сейчас будет немного больно, терпи, – предупредил хирург.
…боль – это не самое страшное, боль я стерплю… вы делайте свое
  
дело… чтобы поставить меня на ноги, чтобы я смог вернуться в
строй… ноги заледенели… вот она, матушка-смерть… тьма…
тишина… и я лечу вниз… неведомо куда, в далекое глубоко, что-то
мягкое, как пуховая перина, и теплое… мгла согреет меня…
– Пульса нет!
  
Глава двенадцатая
 
ЦИРК
 
Голоса и иные звуки, что-то наподобие хлюпанья и шипенья, доносились с тех мест, где война закончилась, где ее вообще никогда не могло быть. Чей-то голос, это не был голос медсестры, это был не женский голос вовсе, но и не анестезиолога, чей-то незнакомый голос говорил про ледяную воду из горной речки, что она как наркоз, а он не понимал, откуда они это знают; впрочем, эти люди знали о нем все; и удивлялся голос, что привезли офицера живым, потому что с таким ранением не живут.
Чужие глаза поверх повязок наблюдали за ним.
…это не они смотрят на меня, лежащего, это я смотрю на
них сверху вниз, они подо мной… вот я и покидаю вас…
Странным образом боль, ухватившая его за шею и горло, готовая перекусить горло и отделить тем самым голову от туловища, оставила в покое, осталась лежать на операционном столе, вытекла из-под скальпеля, тонкой струйкой крови и застыла, словно сбежавшая с листа ватмана змейка акварели.
Он закрыл глаза, и тогда до него стали доноситься совсем уж незнакомые голоса, будто беседовал кто-то в соседней комнате, а он подслушивал, хотя на самом деле все было наоборот: с ним происходили всякие странности, а те люди подслушивали; он видел перед собой друзей, с которыми воевал почти два года, видел бой и залпы орудий, и разрывы бомб, видел лавой стекавших с хребта духов, видел солдат, обступивших погибшего командира, видел жену и дочь: они стояли на берегу, любовались, как садится в море «колобок», Настя играла с ракушкой, бросала в море монету, а монета падала на гальку, видел события прошедших недель, месяцев; и почти уверен он был, что те люди, которым принадлежали голоса, обсуждают, как украсть его воспоминания, а еще – это он вообще и в мыслях держать побаивался, – еще подозревал он, что люди те пришли украсть его душу. Они, очевидно, услышали его мысли, догадались, что он вычислил, кто они на самом деле и зачем здесь – вот отчего голоса стали громче, и нервозней, и жестче, и вот уже кричали, и перемещались с места на место, то одним, то другим ухом фиксировал он, как скачут голоса.
…они хотят меня догнать… меня они не догонят… я
выскользнул из их рук… я свободен!..
Пространство, в которое он попадал, – будто кто обвязал его веревкой и, то опускал в жутко глубокий кяриз, на темном дне которого обязательно встретятся духи, а он – совершенно безоружен, и только мысль отчаяния: почему же не кинули сперва вниз гранату?! он погружается все глубже и глубже в колодец, – то поднимал наверх, – пространство было и однообразно серым, и заполнено было бесконечной темнотой, после чего превратилось пространство в водную стихию, и он поплыл на спине, понесло его куда-то, покачивая на волнах; через некоторое время волны пропали, и остались только капли росы на руках и ногах, и из этих капель выросли страшные лица, но сперва – мутные слепящие глаза круги.
Боль вцепилась в глаза, лоб, затылок, шею, поглотила целиком.
…я почти освободился, но они не пускают меня…
Он видел свой дом, который на самом деле не был его домом, но в эту минуту он считал, что именно это и есть его дом – один-единственный. Порыв свежего ветра приподнял занавески, с улицы прибежали шаловливые солнечные зайчики, на тумбочке под абажуром заиграла родительская радиола в деревянном ящике, театральные радиопостановки сменялись классической музыкой. С улицы кричала ребятня, мальчишки звали играть в футбол. Он сбежал вниз по лестнице и не узнал двор. Двор не походил ни на один из дворов детства. Посреди двора, спиной к Олегу стояли мужчины в черных пиджаках, которые вдруг развернулись, подбежали и повалили его. Стало тяжело дышать, голову зажали железной скобой. Он закричал и крик растянулся на бесчисленное количество часов.
Боль спугнул бой часов. Они стояли в комнате родителей. Часы пробили девять раз. Он уже на спал, лежал под одеялом и вспоминал вчерашний день.
…Разве могла ребятня удержаться от соблазна проникнуть в Шапито?! Прокатившись по улицам города, вагончики цирка устроились в небольшом парке. И вот уже на глазах у любопытной детворы конструкция железная появилась, а сверху полосатый тент натягивали. Издалека, а потом все смелее, все ближе подбираясь, следила детвора за цирковым городком. Накануне всю ватагу ребят прогнали рабочие прочь, уж больно надоели мальчишки, путались под ногами, шалили, лезли всюду. В этот раз Олег хитрей оказался. Один пошел. Одного не поймаешь, не засечешь так просто. Пролез под вагончиками, затаился мышонком под колесами. Так хотелось подольше побыть рядом с настоящим цирком! А то, известное дело, выступят и укатят вдаль, и жди следующий год. Праздник цирковой так краткосрочен, так призрачен! А кому не хочется зверей разглядеть, артистов разодетых, репетиции посмотреть?! Не заприметили б только, не выгнали, не заругали б циркачи!
Незамеченный на первых порах, пробирался Олег дальше, как разведчик в кинофильмах. Выглянул из-под прицепа – слоны. Сперва он ноги их увидел – массивные такие, как колонны. И хобот; длинный, мокрый на конце, теплый, дышащий, хобот потянулся под прицеп, к Олегу. Слон здоровался с ним! А может быть обнюхивал? А может просил что-нибудь сладкое? Или звал играть?! Вот бы выйти и погладить слона, а, если повезет, забраться и посидеть верхом, а если очень повезет, прокатиться по цирковому городку, по улице! Вот уж позавидуют приятели! Им такое и не снилось! Хобот исчез. Раздетый по пояс, мускулистый, в кожаных сапогах мужчина ударил слона по толстым складкам кожи железным прутом. Несчастное животное дернулось, грустно посмотрело на мальчишку под прицепом.
Где же все артисты?! Скорей сюда! Неужели никто не видит, кроме меня, как избивают слона?! Сделайте что-нибудь! Быстрей же! Ему же больно! За что его так? Гад! Фашист! Вон же рабочие и артисты! Никто не обращает внимания, что бьют слона!.. Слезы на глазах Олега, и отчаяние, и жалость к слону, и нестерпимое желание отомстить за бедное животное, вдруг подменила тревога: он, по сути, единственный свидетель, и если сейчас этот страшный мускулистый мужчина увидит его, Олега, сжавшегося тут же рядом, всего в нескольких метрах, то непременно изобьет его, потому что не должны здесь быть посторонние. Ведь раз он подсмотрел, то может рассказать другим, рассказать о том, что творится на самом деле в цирке!
Не по себе стало от страха. Нет, мужчина не видел его, мужчина продолжал бить слона; он так завелся, что готов был захлебнуться от ненависти. Почудилось, будто кто-то третий стоит совсем рядом и наблюдает за ним. Но кто?
Из-за высокого ящика из досок выглядывал глаз, и одно ухо торчало, и вздыбившийся рыжий парик, и одна рука, и короткая штанина, а из нее – нога в длинном, плоском ботинке с отваливающейся подошвой. За ним наблюдал… клоун! Сначала Олег больно ударился головой о днище вагончика, под которым сидел, и набил себе шишку, после выбежал из укрытия и пустился наутек.
Навстречу попался мальчик в костюме и в галстуке. Он сразу решил призвать парнишку на помощь – вдвоем они устоят против мускулистого мужчины и клоуна! вдвоем хотя бы не так страшно! – но тут он заметил, что лицо у мальчика старое, морщинистое, и что вовсе это не ребенок, а один из лилипутов, один из тех уродливых человечков, которых выпускают обычно на манеж потешить публику.