Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
По застывшей, сутулой спине Мышковского было не разобрать, что именно на самом деле стряслось, и сильно ли он переживает. Он, солдат, никогда не сознался бы, чем и кто обидел его. Не принято в армии, чтобы солдат изливал офицеру душу, наболевшим делился.
…такая уж у нас, подмастерьев армейских, участь – терпеть…
у кого на погонах больше звезд – тот и прав всегда…
Словно прорвав узкую брешь в плотине, выливалась бронетехника между двумя холмами-крепышами в долину, заполняя попавшееся на пути большущее поле, загромождая пространство, смешивая, как на палитре, песчано-карие краски земли с защитно-зелеными; жирной змеей свивались на поле армейские подразделения, пока не образовали гигантские выпуклые пятна; устраивалась поудобней в конце дневного марша ударная группировка, чтобы переждать накатывающуюся ночь.
Посреди громадного поля, как кочевники, осело войско: палатки, бронемашины, грузовики, запутала небо паутина связи; все новые и новые постепенно подъезжали подразделения.
Собрали на эту операцию с каждой части по кусочку, по роте, по батальону, по полку, сгребли в кучу, в один большой армейский котел, как в солянку, пехоту, десантников, артиллеристов, разведчиков, летчиков, связистов, медиков, чтоб вывалить все силы на противника, задавить махиной такой, и уничтожить.
Пахло соляркой, кострами, мочой и дерьмом, и все эти запахи садились на походные безвкусные рационы, и только хлеб, выпеченный в Кабуле хлеб, почерствевший в пути, не впитал в себя эти запахи гигантской армии.
На фоне заходящего за хребты рыже-красного диска рисовались контуры задранных вверх стволов, как мачты на кладбище погибших кораблей; горбились грузовики; на самом краю всей армады присели, свесив с макушек лопасти винтов, вертолеты; темнело быстро, готовилось ко сну выдохшееся в пути войско.
Где-то среди всего этого нагромождения техники и людей военных, в разных местах сидели и курили перед сном генерал Сорокин и старший лейтенант Шарагин.
В полутьме очерчивались силуэты бронемашин роты.
…все повторяется… тогда тоже была операция, горы, духи…
Рваные мысли звали вернуться назад, пестрые, колючие, болезненные и совершенно не ко времени выплывшие воспоминания досаждали, пока он курил.
…Бензозаправщик отъехал от последней вертушки, прогромыхав по аэродромному железу. По команде, отдыхавшие на поле за взлетно-посадочной полосой десантники, цепочками, навьюченные и горбатые от поклажи, с автоматами и пулеметами наперевес направились к вертолетам. Один за другим исчезали в чреве, устраивались внутри, глазели в иллюминаторы.
Погрузились. Ми-8-ые вырулили на взлетную полосу, попрыгали, щупая воздух, ровно боксеры перед боем, разогревая мускулы, покатились по бетонке, набирая скорость, будто и взлетать не собирались, и, хорошенько разбежавшись, оторвались, запорхали, взяли влево.
…замелькали поля под вертолетами, как клетки шахматной доски,
которые зачем-то сдвинули с мест, нарушив, таким образом, четкий
порядок, лоскутки зазеленели, тень вертушки прыгает по земле,
скачет, то увеличиваясь в размерах, то уменьшаясь, кишлак,
виноградники, речка, вертушка потянула вверх, набирает высоту,
забираясь в предгорья…
…и «восьмерка», как большой зеленый головастик… только секунду
назад летевшая параллельным курсом, такая грозная,
изготовившаяся к бою, рухнула вниз…
…срезали налету, точно утку на зорьке поджидали…
…факел! раздался взрыв и вспыхнул факел!..
Обуглившиеся трупы, разбросанные в дымящихся остатках вертолета.
…сладкий запах человеческого мяса…
Заживо сгорели. Никто не спасся.
…и после этих боевых не досчитаются многих… и кто-нибудь
подведет черту: столько-то убитых, столько-то раненых… и ничего не
изменится на свете… и какой-нибудь глупый лейтенант, подойдет к
костру и будет расспрашивать про потери…
Он подошел тогда на огонек, лейтенант из мотострелков, защебетал о героических похождениях Баграмской дивизии, потом спросил:
– У вас какие потери?
– Пятерых сегодня потеряли в полку.
– Это что! – гордо сказал лейтенант. – У нас уже семнадцать погибших! На фугасе сразу шесть человек подорвались вчера!
Непонятно было, на что он рассчитывал. Возможно, ожидал, что все решат, что однополчане его действительно умеют воевать, и что брошены они были в самое что ни на есть пекло.
Никто не ответил лейтенанту.
В Кабуле купил Шарагин водки, часа три парились, усталость и мысли недобрые выгоняли с потом.
– Штаны последние продай, а после бани выпей, – хлестал Зебрев по раскрасневшейся спине Шарагина. – Улю-улю! Кто так говорил? Петр Первый говорил!
А когда пили традиционный третий тост, поймал себя Шарагин на мысли, что «галерея» портретов погибших приумножилась. Первым в «галерее» значился сержант Панасюк, на койке которого после той злосчастной операции долго стояла увеличенная с военного билета и от того немного размытая фотография, последним… Последним был…
…Николай… как же так получилось?.. почему именно он?..
И сам себе ответил Шарагин:
…выпал его жребий…
Как наяву представлял он лица погибших – солдатиков, которые так и не стали мужчинами, лица лейтенантов, тоже отчасти мальчишек, лица хмурых капитанов – лица людей, составлявших низовье, костяк армии.
За счет солдат, лейтенантов и капитанов армия жила еще, и побеждала иногда. Именно они держали на плечах весь груз армейский.
Не будь этих изношенных от службы армейской, беспокойной и надрывной, и от водки, и от войны капитанов, не будь лейтенантов, и простых парней из российской глубинки,
…неотесанных недоучек, без царя в голове, простых, как
паровозный гудок…
давно бы кончилась Советская Армия…
Шарагин наступил на окурок, отправился укладываться. Уже не видно было не зги.
…все в прошлом… не вовремя вспомнилось…
Он залез в спальный мешок, и скоро заснул, несмотря на солдатские копошения в потемках; шум, ругань и крики, которые словно вдыхали в лагерь жизнь, создавали иллюзию большого города, далекого от войны, и убаюкивали.
Сорокин стоял с сигаретой у штабной машины. Он связался с Кабулом, доложился. Его угостили за ужином армянским коньячком.
Генерал совсем не устал за день, и беспокоился, что долго не сможет заснуть, и потому, видимо, тянул время, и по-отцовски мягко и заботливо расспрашивал бойца, что был приставлен к командно-штабной машине, откуда тот родом, будто это так важно было генералу знать на самом деле, и сколько служить осталось, и часто ли на боевые выезжает, а солдат опускал глаза и делал вид, что тронут вниманием генерала, хотя опыт подсказывал, что генералы часто бывают в таком настроении, возможно от того, что чувствуют свою вину перед солдатом, возможно от того, что хотят показаться лучше, чем они есть на самом деле.
Боец знал, что генералы не помнят солдат в лицо, и ждать от этого заезжего генерала нечего, и не стоит губы раскатывать, если кто-то заговорил с тобой человеческим языком, особенно с генералами, впрочем, как и с любыми офицерами, и отвечать лучше всего просто и ясно, и вообще, лучше с ними со всеми быть начеку, не расслабляться, потому как, практика показывает, что сегодня вечером он, генерал или полковник, разговорчив, а завтра «вздрючит так, что мало не покажется».
Глава десятая
ЗАСАДА
В долине стало тесно. Нашпигованная людьми и оружием, она тяжело дышала в преддверии битвы. Не все, быть может, проснулись нынче в настроении воевать. Закрадывались сомнения у некоторых – вывезет, не вывезет судьба, а ничего не поделаешь: принято решение там наверху, отдан приказ, побежал он стремительно по паутине связи, разлетелись, как склевавшие корку хлеба воробьи, команды по бригадам, полкам, ротам, взводам.