Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

рамками полка все определяется, я и дивизию, при всем желании, не
увижу, а им вон какой широкий охват нужен – вся страна, все военные
округа, вся промышленность, и за бугром, что твориться, вынюхать,
разведать, чтоб опередить америкашек, чтоб не пасть лицом в
грязь… видят ли? должны! все ли учли? не могли не учесть! тогда и
вопросов быть не должно! надо – так надо! обрисуйте картину – мы
  
поймем! и победим! не отступим! только потом на своем стойте,
потом не переиначивайте мнения и точки зрения, чтоб уж до конца
вместе! интернациональный долг, так интернациональный долг!
самое опасное – половинчатость! самое обидное – когда кто-то назад
пятится! и грош цена тогда подвигам и орденам русского солдата…
не чувствуешь, что выдержишь до конца, так нечего и вызываться в
драку!..
Вечером утомительная жара отпускала. Свежело, особенно на сбереженных тенью аллеях на территории штаба армии. Суета у бывшего дворца Амина, трехэтажного каменного массива с колоннами на высоком холме, почти за городом уже, и в самом дворце, где располагалось командование 40-й армии, затихала до восхода, становились люди раскрепощенней, в настроениях и в формах одежды.
В декабре 1979 года дворец сильно пострадал, когда империя приказала ликвидировать тогдашнего лидера Афганистана Хафизуллу Амина. По иронии судьбы, Амин, настоятельно призывавший Советский Союз ввести в страну войска первым от удара этих войск и погиб.
С годами на прилегающей к дворцу территории выросли многочисленные военные части. На небольшой, размером в несколько квадратных километров территории, усердно охраняемом от самих афганцев, построили городок, и установили, как заведено, советскую власть, в одном отдельно взятом районе Кабула.
За домом офицеров в открытом кинотеатре, прямо как в черноморском санатории, крутили художественный фильм, и реплики из картины повисали в воздухе над прохаживающимися вдоль аллей редкими парочками.
Промчался к выезду в город на красных «Жигулях» кто-то из гостивших в штабе армии советников.
Из полумрака вынырнули четверо солдат в бронежилетах, касках, с автоматами за плечами. Их вел сержант, сменявший посты. Один из солдат прятал в кулаке сигарету, и так, чтобы никто со стороны не приметил, время от времени затягивался, выпуская дым вниз, под подбородок. Они подошли к магазину военторга, остановились, постояли с полминуты, один за другим, повернув головы вправо, и через стекло высматривали в освещенном, пустом зале заграничные товары: обувь, спортивные костюмы, японские магнитофоны, недоступные по ценам для солдатни.
В дневное время попасть сюда солдату вряд ли бы удалось, не солдатское это дело ходить по магазинам, никто не отпустит его из части, да и денег на то у солдата нет; оставалось вскользь, урывками наслаждаться импортным изобилием. Мечтать о лучшей жизни никому не запрещено, даже солдату.
– Фирма!
– Кто носит фирму Адидас, тому любая баба даст!
– Топай, валенок сибирский! – приказал сержант.
После ужина в кругу таких же как и он сам генеральских чинов и партии на бильярде в гостинице Военного совета, выстроенной у подножия дворца, Сорокин вышел на улицу. Накормили очень вкусно, по-домашнему. Специально для генералитета готовили, продукты выделяли особые, закуски. И официанток отбирали в гостиницу Военного совета милых, приятных, с хорошими внешними данными.
Сорокин высвободился от различных приглашений в гости, решил отдохнуть от застолий, проветриться перед сном, лечь пораньше спать, чтобы утром с ясной головой лететь на боевую операцию. Генерал переоделся в тренировочный костюм, вышел на улицу, покурил, отправился на прогулку по городку. Он расслабился, отключился от дневных забот.
Его никто не узнавал в лицо, не брал под козырек, не приветствовал, и это нравилось генералу, это означало, что он здесь временно, без определенной штатной должности, не обремененный ответственностью за повседневные вопросы, связанные с боевым управлением и личным составом. В то же время, он был наделен, и факт этот придавал генералу неописуемую гордость, большими полномочиями, ответственностью, впрочем, известными и понятными только узкой группе лиц армейского командования в Кабуле и в Москве. Ответственность эта сводилась к вопросам партийно-политической работы, а значит, касалась всех и каждого.
В армии всегда существовало деление на генералов популярных и непопулярных, известных и неизвестных, значимых и незначимых. Различались генералы по должностям, которые занимали, по норову, и по тому, каким образом получили свои звания и должности.
Сорокин был из числа тех, кому погоны достались благодаря Афганистану. Он на собственной шкуре познал, что такое война, заслужил полковничий чин не за письменным столом в Главном Военно-Политическом Управлении, а под огнем, и следующее звание пришло из-за причастности к войне, потому, что в восьмидесятые годы офицеры-«афганцы» составляли движущую силу Советской Армии, им отдавали предпочтение, на них делался основной упор.
Прогуливаясь по территории штаба, Сорокин замечал, насколько основательно построен городок штаба армии, припоминал вычитанные недавно в справке цифры – в какие-то там сотни миллионов рублей оценивалась вся армейская недвижимость в Афгане, – и сравнивал с палаточным бытом первых лет войны.
Целый батальон однажды завшивел. Наведался он как-то из дивизии, а там, мать честная, солдаты грязные, немытые, чумазые, чешутся не переставая. Определил тогда Сорокин всему батальону банный день, а форму приказал сжечь, и палатки все перетряхнуть, и белье постельное простирать, прокипятить. Солдатне-то что, солдатне баня праздник. А командиры в панике, сквернословят, как быть, как ослушаться дивизионное начальство, тем паче начальника политотдела? Кому пожаловаться на политработника? Никому не пожалуешься. Сорокин знай звонит в дивизию, докладывает, что, мол, так и так, докатились, в грязи, как последние свиньи живут, и требует: выдавайте новое обмундирование, часть не боеспособна. Ему комдив кричит, что сдурел он, что саботаж это, что под трибунал пойдет. Не струхнул Сорокин, да и обратного пути не осталось, дымились гимнастерки и брюки. На всю армию скандал вышел. Добился все же своего, привезли с вещсклада новое обмундирование. А куда б они делись?! Так-то он о людях заботился в те нелегкие годы, за правду бился, свое мнение отстаивал. Не всякий политработник на подобное решится!
Теперь все изменилось. За нынешних военнослужащих, обеспеченных добротными модулями, кондиционерами, банями, магазинами, кинотеатрами, прачечными комбинатами, пекарнями, кафе, парикмахерской, Сорокин, разумеется, радовался, и все же жалел тех, кто мерз под шинелями в ту первую после ввода войск зиму, тех неустроенных солдат и офицеров, что подняли по приказу и отправили «за речку» оказывать интернациональную помощь. Жалел он и самого себя, прежде всего, так как и сам все испытал.
Он гордился, что был в числе первопроходцев. Ему даже представлялось перед командировкой в Кабул, что подобный опыт придаст ему большее уважение в глазах других офицеров, но, к своему разочарованию, обнаружил Сорокин, что никто, по сути, и не интересуется, каково было им служить в восьмидесятом. Для полковников и генералов, с которыми ему пришлось общаться в Кабуле, Афганистан существовал, в основном, в настоящем времени, иногда в будущем, поскольку люди все же задавались вопросом, а как же дальше, что будет потом, и не собираются ли там в Москве выводить ограниченный контингент, но никак не в прошедшем.
Сорокин прошел Дом офицеров, перед которым торчала на постаменте одинокая нелепая фигурка Ленина, затем выделяющиеся среди фанерных модулей каменные здания с квартирами командного состава армии. Навстречу потянулись зрители с киноплощадки.
Была и еще одна, тайная причина для вечерней прогулки, о которой знал только он сам. Где-то внутри он надеялся, что – чем черт не шутит – познакомится с какой-нибудь интересной особой, коих на территории городка водилось предостаточно.