Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
Тьма наступала с востока. На западе еще тлели багровые знаки, и оттуда еще веяло призрачным светом, и хорошо были видны палатки и строения города, трубы хлебозавода, котельных и темные фигурки людей. Солнечные знаки серели, таяли, Мраморная наливалась тяжестью, тускнело ее разодранное снежное брюхо. С востока надвигалась знойная ночь, — и вскоре она вошла в город и уставилась на дома и палатки, на часовых и машины воспаленными звездами.
В час ночи степь ударила минами. Одна из мин разорвалась посреди двора, между ленкомнатой и палаткой, — но в палатке не было ни души, все бежали на позицию. А вторая мина попала в цель — в свинарник, и ночь огласилась визгом и надсадным наждачным хрипом. Ответный огонь форпостов все усиливался, и степь захлебнулась и умолкла.
В первой батарее на весь полк голосили раненые свиньи. Решено было добить их. Но едва старшина и двое солдат вошли с автоматами и фонариком в свинарник, на них ринулся рычащий хряк, старшина успел пальнуть в него, и все трое вылетели из свинарника, захлопнули и закрыли на засов дверь. Наверное, старшина промахнулся или ранил хряка, — он сотрясал дверь ударами и ночь — хриплым рыком. Старшина хотел стрелять сквозь дверь, но комбат не позволил, сказав, что так можно всех свиней уложить.
Все разошлись, солдаты — в палатку, офицеры — в глиняный домик, дембеля — в баню, где они, опасаясь вшей, ночевали. Но до утра дембеля уже не заснули: курили, пили холодный чай, выходили на улицу посмотреть, не гаснут ли звезды, не светится ли восток. И всю ночь в свинарнике стонали свиньи.
Утром возле свинарника собрались солдаты и офицеры, старшина с автоматом наготове приоткрыл дверь, осторожно заглянул внутрь. Щель стала шире. Из щели показался розовый пятак, старшина отворил дверь пошире, и из свинарника выбежала забрызганная кровью, но, кажется, невредимая свинья, за ней вторая, третья. Хряк не появлялся. Прапорщик распахнул дверь. Две свиньи были мертвы; еще одна лежала на боку в крови и навозе, — ее взяли за ноги и поволокли на улицу, она не сопротивлялась и не визжала, только шумно дышала, пуская алые пузыри, ее выволокли, прапорщик выстрелил ей в ухо. В свинарнике оставался один хряк. Он был жив. Он лежал в дальнем углу, прижав морду к стене и наблюдая за людьми одним глазом. Э, видно, не жилец, надо кончать. А может, оклемается? может, просто контужен? Подойти и осмотреть хряка никто не решался, — он грозно всхрапывал.
Решено было пока не трогать его, подождать до вечера. К свинарнику подогнали грузовик, мертвых свиней положили в кузов, и машина уехала на дивизионную кухню. А мы уже не попробуем свежатинки, радостно сокрушались дембеля. Ваша свежатинка в борще дома, отвечали им с печальными вздохами. Не вешай носа, ребята, дембель неизбежен, как крах империализма! Это ясно, откликались солдаты, поддавая ногами осколки мин.
Из полка позвонили после завтрака. Все дембеля сидели в курилке. Услышав треск телефона, они замолчали, повернули лица к грибку, уставились на дневального. Дневальный, поправив на плече ремень автомата, шагнул к грибку, протянул руку к аппарату на полочке, снял черную трубку. Первая гаубичная, дневальный рядовой Васильев. Дневальный замолчал. Кивнул. Понятно. Понятно. Опустил трубку, сдвинул панаму на затылок, обернулся к курилке. Просили передать, что вертолеты будут. В десять. Дембеля отвернулись и как ни в чем не бывало продолжили прерванный разговор. И никто не взглянул сразу на часы. В девять они отправились в баню за кителями и вскоре вернулись во двор, держа в руках узкие кожаные и пластмассовые чемоданчики, сияя козырьками фуражек с черными околышами, блестя значками и медалями. Солдаты, выстроившиеся перед палаткой на утренний развод, смотрели на дембелей. Ну! Мы пошли! Дембеля прошли мимо глиняного домика и столовой. Позади скрипнула дверь. Из глиняного домика во двор выходили офицеры.
— Пошли? — крикнул комбат. — Счастливо!
Дембеля поравнялись с баней, слыша команды, отдаваемые дежурным сержантом: батарея! рав-няйсь!.. смирно!.. Они молча прошли мимо бани, построенной их руками, ставшей в последнее время их домом. Батарея позади: баня, свинарник, столовая, ленкомната, офицерский домик, бассейн, казарма, оружейная палатка, машинный парк, мраморная ограда, позиция с гаубицами, окопами и минное поле, позади; и ночные смены, подъемы, политзанятия, приготовления к операциям, операции, два года — позади.
По степи, напрямик, они направились к взлетной полосе, возле которой уже толпились люди.
Позади, позади — все позади. Этого не может быть.
Под толстыми подошвами крепких черных остромысых ботинок шелестела рассохшаяся земля, похрустывали серые колючие веточки. От крайней батарейной постройки их уже отделяло десять-одиннадцать-двенадцать шагов, тринадцать-четырнадцать, позади, все позади, шестнадцать... в батарее раздался крик, все оглянулись и увидели между свинарником и баней бегущую куда-то тушу.
— Хряк! — крикнул Мухобой.
Туша остановилась, повернула на голос морду с разодранным пятаком и вытекшим глазом, мгновенье она оставалась неподвижна и — медленно, яростно побежала. Дембеля попятились, пытаясь криками остановить тушу, и наконец кинулись в разные стороны, придерживая фуражки. Корректировщик-Черепаха зацепился за ржавый, занесенный песком трос, — вперед вылетел чемоданчик, покатилась фуражка, ладони с треском вломились в куст верблюжьей колючки, он встал на карачки и оглянулся, ощерясь от страха и боли. Туша, шатаясь, стояла в нескольких шагах, сопя и всхрапывая, тяжело вздымались бока в черных яблоках и красно-зеленой коросте. Корректировщик-Черепаха поднялся, не спуская глаз с туши, подобрал фуражку, чемоданчик и начал отступать, прикрывая колени. Но туша рухнула, не сделав больше ни шагу.
— Ах ты гад, — злобно бормотал Корректировщик-Черепаха. — Скотина, сволочь.
— Что он, сдох? — кричали издалека дембеля. От батареи бежали солдаты во главе с прапорщиком.
— Череп! нам пора! время жмет!
— А как он вас! — радостно сверкнул зубами прапорщик. — Силен зверь, — восхищенно закричал прапорщик, передергивая затвор. — Дал жару салабонам!
Очередь впилась в заплывшую волнистым жиром башку, туша, тонко взвизгнув, перевернулась на бок, вторая очередь провела кровавую борозду от головы до хвоста. Хряк был мертв, но прапорщик выпустил еще одну очередь — в волосатое пузо, бормоча: дал, дал жару с-салабонам, силен зверь. Корректировщик-Черепаха догнал товарищей. Стой! где твоя медаль? Пришлось возвращаться, искать медаль. Что, орлы, струхнули? — смеялся прапорщик, поводя дулом автомата. — Может, штаны кому новые выдать? Проси, дело житейское. Дембеля молча ходили вокруг измятого куста. Над неподвижной тушей уже жужжали мухи. Сколько времени?.. Свинопас разогнулся, улыбаясь и сдувая с медали пыль. Тихо!.. Они переглянулись, сняли фуражки и побежали, хрустя колючками. Из-за Мраморной выплыли стрекочущие грузные машины со сверкающими нимбами.
2
Голая плоская рыжая земля вдруг топорщилась, бугрилась, и к небу устремлялись колоссы, норовя всадить рога в животы машин, но нимбы поднимали тяжелые зеленые машины с закопченными боками выше и несли их над ледяными лбами, гранитными перьями и шипами, и горы неожиданно рушились, растекались степями. Вертолеты медленно плыли в огненном небе над золотистой Азией. В вертолетах было душно, сумеречно, по черным лицам катился пот. Однажды далеко в степи проступили очертания фантастического города с громадными башнями и гигантскими прозрачными деревьями, — миг спустя город развеялся, степь вновь была пуста и мертва, и только вытянутые тени вертолетов медленно ползли по убогой раскаленной земле.
Корректировщику-Черепахе досталось место у иллюминатора, и он видел этот мираж.
Всего лишь час назад вертолеты взлетели и прошли над палатками, над двурогой горой, но город у Мраморной горы уже представлялся далеким и зыбким, и временами даже казалось, что его вообще не было, что он привиделся, встал на мгновенье перед глазами и рассеялся, как этот мираж в полуденной степи.