Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
Разверзлась ржавая утроба — все как один вздрогнули, замерли, стиснув автоматы. Осел кричал уныло и долго. Солдаты неслышно вбегали в сады, врывались в дома, плутали по коридорчикам, лестницам, лазам, обыскивали сараи... Нигде никого не было. На весь кишлак одна живая душа — осел. Он снова затрубил и захрипел.
— Что будем делать, товарищ старший лейтенант? — спросил сержант, жуя изюм.
Осел кричал яростно и тоскливо.
— Что он распелся, — пробормотал Осадчий. Сержант ушел.
— Вот видишь, — сказал Осадчий молчавшему лейтенанту, — чутье подвело меня.
В соседнем дворе раздался тихий шлепок. Осадчий хмыкнул:
— Какой бы гром был без глушителя.
Ночью на базу мятежников прорвались подразделения недавно прибывшей десантно-штурмовой бригады, и в темноте среди автоматной трескотни и взрывов послышались гортанные хрипучие кличи: аллаху акбар!
На рассвете из разоренной, замусоренной осколками ракет и снарядов, пустыми гильзами, исковерканными пулеметами, искореженными телами, забрызганной и залитой червонной жижей и заляпанной ошметками пещерной цитадели вниз потекли трофеи: боеприпасы, оружие, мешки и ящики с провизией и медикаментами, — и пошли пленные, духи... Черепаха наконец увидел их. Это были люди.
14
Батальоны выезжали из распадка в долину и двигались к лагерю. Машины были загружены трофеями, среди солдат на броне сидело по два-три пленных.
Полуденное солнце обжигало лица и руки, одежда и броня были горячи.
В лагерь.
А потом — домой, в полк.
«Ну что, я вел себя неплохо», — думал Черепаха.
Земля клубилась под колесами и гусеницами. На бронетранспортере кроме Черепахи и лейтенанта было пятеро пехотинцев и двое пленных. Пленные сидели спиной к спине, держа на коленях посиневшие громоздкие грубые руки, стянутые веревками. Руки были поразительно громоздки и грубы и казались неживыми, но толстые пальцы с выпуклыми потрескавшимися ногтями иногда шевелились. На обоих пленных были просторные испачканные шаровары, рубахи навыпуск, сандалии с узкими носками и высокими пятками из жесткой невыделанной кожи. Голова одного была повязана темной чалмой, второй был простоволос, и его черную шевелюру засыпал серый прах.
Покачиваясь на кочках, бронетранспортер плыл сквозь желтую мглу вслед за бронетранспортером, позади гремел танк.
«Нет, я держался не так уж плохо и только раз по-настоящему раскис», — думал Черепаха. Все позади.
Впереди город у Мраморной горы, баня... Вши засеяли яйцами волосы под мышками и между ног — вытравить кипятком, бензином. Отскоблить тело. Баня, белые простыни, письма... И когда-нибудь удастся сходить в библиотеку... Они как будто на прогулке или едут куда-то по делам... непроницаемые лица, как у индейских вождей в американских боевиках... я бы так не смог.
Позади лязгал и гудел танк, иногда из желтой мглы высовывалось его дуло. Прах осыпал броню и лица, оружие и руки, — и темные лица пленных, и их неправдоподобные руки с толстыми пальцами.
Позади грохотал танк.
Один из пленных — простоволосый — почему-то забеспокоился, он смотрел на танк и косился на Черепаху и пехотинцев, ерзал, поводил плечами. Но второй по-прежнему был невозмутим, его темное заросшее лицо с глубокими морщинами на щеках оставалось бесстрастным.
Черепаха взглянул на пехотинцев, на лейтенанта. Ни пехотинцы, ни лейтенант не обращали на пленных внимания. Танк позади гремел, догонял бронетранспортер, наставив дуло на пленных, отставал, исчезал в пыли, вновь выплывал, тянулся дулом к пленным. Черепаха привстал, чтобы вынуть из брюк спички, и простоволосый пленный обернулся и пронзительно посмотрел на него. Черепаха достал спички, но передумал, спрятал коробок и сигарету: жарко и пыльно. Второй пленный смотрел куда-то в сторону. Его бесстрастное лицо с тяжелым черным подбородком и самоуверенными глазами стало неприятно Черепахе. Он посмотрел на пехотинцев, на танк, грохотавший сзади, перевел взгляд на пленного в грязной чалме. Пленный раздражал его. Хотелось, чтобы с него слетела эта самоуверенность, эта индейская маска. В конце концов, он пленный... Мы дни и ночи дрались с ними на горячих склонах и оказались сильнее. Мы победили. Мы победители. Грязные, завшивленные, в заскорузлой от пота и крови одежде, безусые, хрупкие рядом с этими рукастыми мужчинами — но победители, победители, отягченные трофеями и смертями своих товарищей. Вот именно — смертями своих товарищей. Товарищи победителей мертвы, увезены с оторванными руками, разбитыми головами в госпиталь, а их убийцы — вот они, сидят рядом с победителями, и у одного из них невыносимо гордое лицо, хотя он отлично знает, что победители могут с ним сделать все что угодно. Мы можем... все, все, все, что им только взбредет в голову. Мы вправе казнить убийц своих товарищей. Спихнуть под танк. Или просто всадить очередь в голову... все что угодно... Но... но... мы не тронем... ладно, пускай дышат, пускай смотрят... ладно. Черепаха отвернулся.
15
На следующий день вместо того, чтобы двинуться к западным горам, войска пошли по долине. Они миновали долину, по широкому ущелью выехали на гигантское плато, пересекли эту каменную, накаленную солнцем плиту с глубокими трещинами, полезли вверх, перевалили невысокий хребет и оказались в степи на берегу широкой желтой реки. Здесь, на берегу мутной реки и на краю беспредельной степи, был разбит второй лагерь.
Ночью в широкой реке отражались звезды.
Степь была сера, холмиста. Там и сям среди округлых голых холмов виднелись серые башни и стены, зеленые сады. Кишлаки жались к большой мутной реке.
С утра подразделения советских и афганских войск отправились на «прополку» — чистить кишлаки. Батареи держали кишлаки под прицелом. С чистильщиками поехали корректировщики. Черепаха с лейтенантом попали в бригаду чистильщиков, состоявшую из двух пехотных рот и разведроты. В бригаде было два наводчика — душманы, решившие сотрудничать с властями.
Рано утром ложбины между холмов наполнились солнцем, но вскоре небо померкло, солнце потускнело, степь затопила пыльная свистящая мгла. Но наводчики хорошо знали эти места, и бригада, ни разу не сбившись с пути, не заплутав в однообразных округлых холмах, в полдень достигла первого кишлака Навабад и взяла его в кольцо. Солдаты вошли в кишлак.
Улочки были пусты. Но в домах, во дворах и в сараях прятались люди, животные и птицы — все они пугливо смотрели на солдат.
Солдаты выгоняли на улицу всех мужчин, кроме стариков и подростков, и вели их на берег мутной реки.
Женщины тихо скулили под чадрами, дети цеплялись за отцов, солдаты-таджики успокаивали их, говоря, что ничего страшного с отцами не случится, сейчас их отцы и старшие братья вернутся, — пройдут проверку и вернутся.
Но дети все равно цеплялись, и солдатам приходилось отгонять их прикладами.
На берегу реки собрались все мужчины Навабада, и проверка началась. Солдаты перекрыли улицы, выходившие к реке.
Дети и подростки смотрели с плоских крыш, женщины из окон. И лишь старики стояли возле заградительных цепей.
Мужчин вызывали из толпы и подводили к бронетранспортеру. В бронетранспортере возле триплексов сидели наводчики. Они смотрели на человека и, высунув руку из люка, показывали — направо.
Направо.
Направо.
Широкая сонная река неслышно текла между холмов, покрытых сухими серыми кустиками верблюжьей колючки и обсыпанных галькой и круглыми камнями. Небо сливалось с землей, солнца не было видно, тонко посвистывали две антенны на машине, рассекавшие пыльный движущийся воздух.
Направо.
Направо.
Мгла густела, и уже трудно было разглядеть холмы на противоположном берегу, и вскоре противоположный берег исчез, и остался один берег с солдатами, двумя ближайшими башнями кишлака, толпой бородатых и безусых людей в чалмах с развевающимися концами, в трепещущих одеждах, и с машиной, изучающей их прямоугольными хитроумными глазами.