Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
– Ну, это все детали, – поморщился лейтенант. – Не в том суть, что именно сказал ваш отец, мы же не отчет со съезда пишем, а очерк. У нас есть право на домысел… Такой теперь вопрос: кто обучал вас боевому мастерству?
– Сержант Игушев, прапорщик Гурули, – ответил Гешка.
Зубов записал фамилии печатными буквами, показал их Гешке:
– Правильно?
– Правильно, – ответил Гешка.
– А замполит роты как повлиял на вашу боевую закалку?
– Никак. Он не брал меня на боевые. Но об этом не надо писать.
Зубов и не писал. Он наморщил лоб и снова стал грызть ручку.
– Без замполита нельзя… Давайте скажем так, что замполит регулярно рассказывал вам о подвигах сослуживцев.
– Давайте! – махнул рукой Гешка.
– Я правильно проинформирован, – сказал лейтенант, перелистывая блокнот, – вы служили в разведроте?
– Нет, – улыбнулся Гешка, – в хозвзводе.
– Как же! – Зубов даже зарделся от волнения. – Мне сказали, что вы десантировались с разведчиками.
– Я тайком перебежал к ним из хозвзвода, – пояснил Гешка, с удовольствием наблюдая, как меняется выражение на лице лейтенанта.
– Ну-у, – протянул тот озабоченно. – Об этом, конечно, нельзя писать… Давайте вот как сделаем. – Лейтенант сел поудобнее, положил на чемоданчик ручку. – Вы в составе хозвзвода везете продукты и одежду афганским детишкам. Душманы обстреливают вас из засады. Вы вступаете в бой и прикрываете своих товарищей, но вскоре вас тяжело ранит.
Гешка не сразу понял лейтенанта.
– Это… про меня?
– Ну конечно! – ответил Зубов.
– Но было же все не так!
Зубов устало вздохнул, закатил глаза.
– Ну как, как было?
– Яныш забыл свой пулемет на подъеме, когда он выдохся и отдал мне рюкзак. И пошел один за этим пулеметом. Только его не нашел, а «духи» его убили. Прямым попаданием в горло.
– Отлично! – оживился Зубов. – И про вашего товарища напишем. Яныш его фамилия?.. Сделаем так: он прикрывал фланг вашей роты, отстреливался до последнего патрона…
– Да он вообще не стрелял! – перебил Гешка лейтенанта.
Зубов придвинулся ближе к Гешке и нетерпеливо пояснил ему:
– Да не пропустит цензура то, что вы мне рассказываете! Мы можем показать смерть солдата только в том случае, если она была сопряжена с геройским поступком. Понятно?
– А если он еще ничего геройского совершить не успел, так про него уже написать нельзя? – нахмурился Гешка. – Он же не виноват, что его сразу убили!
– Да я все понимаю, – Зубов приложил руку к сердцу. – Но вы и меня поймите. Вот дали мне задание про вас написать, а вы мне такого наговорили, что в жизни никто в печать не пропустит. А что пропустят – я знаю, не первый раз про «афганцев» пишу. Вот я вам предлагаю свою схему, а вы упираетесь.
– Жора, – Гешка повернулся к окну. – Может быть, ты что-нибудь о себе расскажешь?
– Нет, уволь, – коротко ответил Жора и закрыл лицо журналом.
Абдуллаев спал или же притворялся спящим.
– Нет, мне нужны только вы, товарищ Ростовцев. – Лейтенант даже вспотел, перелистывая свой блокнот. – Еще один вопросик. О чем вы думали, когда вели неравный бой с душманами?
Гешка вздохнул, опустил глаза. Он почувствовал, что сильно устал.
– Ну, вспомнили? – спросил Зубов, будто моля о пощаде.
– Я думал о том, – выдохнул Гешка, – что человек рождается для долга, и в этом высший смысл его жизни.
– Так, – кивнул Зубов и стал быстро записывать Гешкины слова в блокнот. – И в этом… высший…
– Смысл его жизни, – подсказал Гешка, ложась на койку.
– Смысл его жизни, – повторил Зубов и поставил точку. – Отлично получается. Если вы не возражаете, этими словами мы и закончим очерк.
– Не возражаю, – ответил Гешка.
– Я напишу очерк, но перед тем как засылать его в набор, покажу вам. Хорошо?
Гешка скривил рот:
– Да можете не показывать.
Когда лейтенант вышел, Жора зевнул и сказал Гешке:
– После таких корреспондентов забывать начинаешь, что с тобой на самом деле было.
* * *Они сидели в холле. Гешка прижимал к себе кулек с апельсинами и не мог смотреть в глаза матери. «Знает ли она о письме? – думал он, почти не слушая ее. – Может, рассказать все? Приврать, что не успел отправить, что совсем забыл о нем?..»
– Не пойму, что с твоим отцом происходит, – говорила мать, стараясь поймать взгляд сына. – Из-за чего-то сердится он на Евгения Петровича, ни напишет, ни позвонит ему. Я спрашивала, но он ничего мне не сказал. Разве Евгений Петрович виноват в том, что с тобой случилось, Гена? – И снова заглядывала ему в глаза.
Гешка машинально кивал, чувствуя, как полыхает жаром его лицо. «Письмо у отца!» – вдруг подумал он, и от этой мысли ему не стало хватать воздуха.
– Что с тобой? – мать с беспокойством взглянула на Гешку и провела рукой по его щеке.
«Он читал письмо! – орал в уме Гешка. – И теперь будет мстить ему… Объяснительная! Вот для чего нужна была ему моя объяснительная…»
– Мама, – тихо сказал Гешка, уставившись на апельсины. – Мама…
Комок застрял в его горле. Он ничего больше не смог сказать, вскочил со стула и быстро пошел по коридору.
Утром Наденька вместе с таблетками передала Гешке маленькую записочку.
– Какой-то сержант на КПП оставил, просил передать.
Гешка развернул листок и впился в него глазами.
«Геша! Передаю тебе это письмо с Игушевым, он обещает быть в Москве. Меня увольняют из армии , ставят в вину Яныша и тебя. Ладно, бог с ней, с армией , пойду в ПТУ военруком. Спрашивал у Кочина, кому я мешаю в этой жизни. Кочин не знает, говорит, что приказали из Москвы. Ему тоже сейчас хреново, готовится к заслушиванию в округе. Слышал краем уха, что на него телегу накатали о бардаке в полку и издевательствах в хозвзводе. Может, я чего-то не понял, но вроде бы телега за твоей подписью. Я о тебе не думаю ничего плохого и верю, что… (зачеркнуто). Поправляйся! Может, когда-нибудь свидимся. В. Гурули».
Гешка прочитал записку трижды, потом рванулся к столику дежурной сестры, позвонил на проходную.
– Сержант Игушев уже ушел? Он только что передал записку в хирургическое… Уже давно?..
Гешка ходил по коридору от окна к окну, тер ладонью лоб, стараясь собраться с мыслями. «Я ведь ничего не писал о хозвзводе, – думал он. – Это может подтвердить Жора. Почему там думают на меня?»
– Тебе привет от Тамары, – сказала Гешке мать. Они ходили по заснеженной дорожке вдоль госпитального корпуса. Гешка поднял воротник халата, шапку натянул на самые уши. Мать холода как будто не замечала. – Давай сядем, – сказала она, смахнула перчаткой снег со скамейки, достала из сумочки сигарету. – Она недавно мне звонила, спрашивала, как ты себя чувствуешь.
– Лучше бы не спрашивала, а пришла.
– Я ей так же и ответила… Ты ее все еще любишь, Гена?
Гешка втянул голову в узкий воротник, взглянул на мать – серьезно ли она спрашивает. Мать не смотрела на него.
– Не знаю… Но я все время о ней думаю, – признался Гешка.
– И ты сможешь ее простить?
– Но она мне ничего и не обещала!
Мать улыбнулась краешком губ.
– Ты уже защищаешь ее… Значит, давно простил.
Она глубоко затянулась, вздохнула.
– Ты прав. Прощать надо, Гена. Особенно близким и дорогим тебе людям.
– Кому? – едва слышно спросил Гешка и почувствовал, как у него начинает неметь спина.
Мать повернулась к нему, поправила на его шее воротник халата.
– Ну, скажем, ты – отцу. А я – тебе.
Гешке показалось, что его сердце остановилось в груди. Он забыл о холоде. Стыд, боль, любовь переполняли его всего, а мать по-прежнему оставалась спокойной, и глаза ее излучали улыбку и тепло. «Всем простить», – повторил он про себя, поднял глаза, сжался в комок, словно замахнулся на себя ножом, и спросил:
– Мам, а Кочин… я хотел спросить, мой отец… в смысле… Ты его любишь?
Мать кивнула, мол, я услышала и поняла твой вопрос, прижала Гешкину голову к груди.