Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

– Пулевое ранение грудной области, – читал один из врачей историю болезни. – Входное отверстие – над правой ключицей. Повреждены легкое, желудок… Оперирован дважды.
Гешка привык к тому, что его осматривали. Это тоже было ему приятно.
В палате, куда его отвезли, лежало трое парней. Гешке казалось, что он напялил на себя, как свитер, эту палату с незнакомыми парнями. Он лежал молча, пока не привезли ужин. За едой парни оживились, стали расспрашивать Гешку, из какой он части и с чем лежит. Гешка стал рассказывать про разведроту, про хозвзвод, про Яныша. Он говорил медленно, но все равно быстро уставал; приходилось умолкать и отдыхать минуту-две. Парни были просто замечательные. Они все понимали и не торопили его. Несколько раз Гешка сказал о себе в третьем лице. Парней это не удивило. Они тоже видели себя с высоты и вернулись оттуда одной дорогой.
  
А потом – Гешка не помнил, сколько часов или дней прошло – в палату на цыпочках вошли отец и мать.
Мать сдерживала слезы и старалась говорить мужественным голосом:
– Ты хоть помнишь, Гена, как я в ташкентский госпиталь к тебе прилетела?
– Помню, мам, – ответил Гешка.
– Ты был похож на покойника.
– Хватит этих мрачных сравнений, – неестественно бодро прервал отец. – Чем тебя здесь кормят?
– Как живет Тамара, мам? – спросил Гешка.
– Не знаю. – Она пожала плечами. – Один раз только ее видела. Кажется, спуталась с каким-то фарцовщиком… Ты еще не забыл ее?
– Пап, ты не знаешь, что с ребятами? Где Гурули?
– Кто такой Гурулин? – спросил отец. Они оставили в тумбочке кулек с апельсинами, две банки сока. «Мы только задавали друг другу вопросы, – подумал Гешка. – Никто ничего не знает…»
Из палаты было видно, как бородатый длинноволосый дядька ходил по коридору и громко говорил:
– Никто, даже самое авторитетное правительство, не смогли бы ввести войска в Афганистан, если бы интернационализм не был заложен в нас генетически…
Гешка слушал-слушал и уснул. Снился ему бородатый оратор на черных протезах, похожих на кирзовые сапоги, и в военном мундире.
– Наше поколение – квинтэссенция многих поколений, замешанная на революционности, – возбужденно говорил он. – Наши гены просто трещат от жажды глобальной деятельности. Наш человек не способен заниматься всякими мелкими делами, скажем, производить высокоточные приборы, умело торговать, качественно строить. Наш человек рожден для свершения катаклизмов. Мы лепим историю экскаваторами, а не кирпичиками. Космические ракеты, БАМы и другие стройки века – для нас детские забавы. Нам было скучно, и мы пошли в Афганистан, чтобы заняться достойным для нас делом…
Ночью в палате кто-то стонал. Мать приходила дважды в неделю. Она протирала Гешкину койку и тумбочку салфеткой, смоченной в водке, потом садилась рядом и рассказывала Гешке о том, что в подъезде ее дома выбили стекло, что в квартире страшные сквозняки, что по телевизору показывают сплошную муть. Гешка видел по ее глазам, что мать хочет поговорить с ним о чем-то более важном, но наедине.
Гешка спросил у врача, когда ему можно будет вставать. Врач ответил, что надо подумать.
Гешка попросил у медсестры лист бумаги и ручку и стал писать письмо Гурули. Он писал ему, что ни хрена не помнит, как его ранило, что только сейчас стал соображать нормально и очень бы хотел узнать, кто помешал ему разделить судьбу Яныша. Обратным он указал адрес матери.
По ночам Гешка спал плохо, его пугали крики безногого Расима Абдуллаева. Зато днем он высыпался до одури. Может быть, оттого, что лежал Гешка напротив окна и сквозь его веки просачивался молочно-белый свет, он часто видел сны про горы. Овальные натечные ледники, похожие на оплывший со свечи воск, полыхали слепящим огнем, отражая в себе неправдоподобно яркое солнце. И света вокруг было так много, что, казалось, в этом мире вообще не бывает теней…
Как-то Гешка открыл глаза и увидел, что напротив него сидит отец и пристально рассматривает его лицо. Гешка испугался этого взгляда, коснулся рукой лба, щек. Отец не без труда улыбнулся.
– Я ждал, когда ты проснешься.
Он склонился над тумбочкой, стал выставлять туда какие-то банки с соками, фруктами. Тумбочка была и без того переполнена, тогда отец, освобождая место, стал вынимать то, что принесла мать.
– Я с тобой хочу поговорить, Гена, – сказал отец, выпрямился, оглядел палату и, убедившись, что все спят, добавил: – Может быть, это будет тебе не совсем приятно.
«Тамара вышла замуж», – подумал Гешка.
– Мне стало известно, – отец пристально посмотрел сыну в глаза, – каким образом ты оказался в районе боевых действий.
«Слава богу!» – Гешка облегченно вздохнул.
– И чтобы не было никаких кривотолков, ты должен написать что-то вроде объяснительной.
Гешка ничего не понял.
– Какая объяснительная, пап?
Отец, сдерживая раздражение, негромко сказал:
– Ну посуди сам, какой нормальный человек ни с того ни с сего тайком проникает в вертолет и с чужим подразделением вылетает в горы, которые кишат душманами. Как все это изволите объяснить? Ты ребенок или ненормальный? Тебе надоела жизнь?
– Мне было стыдно, – ответил Гешка и вспомнил про письмо Кочина. «Где оно?» – подумал он.
– Да при чем тут стыд, Гена? – взмахнул руками отец. – Кто в это поверит? А я догадываюсь, в чем тут дело… Ведь ты сбежал с хозвзвода, так? Там процветала неуставщина, там было сборище подонков, так ведь, Гена? И тебе невыносимо стало служить. Твоя безумная выходка – это шаг отчаяния. Других мотивов я не вижу.
Отец встал, поправил на плечах белый халат, поднял с пола «дипломат» из коричневой кожи с позолоченными секретными замочками.
– Подумай над тем, что я тебе сказал. Приблизительно так и напиши. Договорились?.. Тогда до завтра!
– Это твой пахан? – спросил лежащий у окна толстяк Жора Горчаков сразу же, как только отец вышел из палаты. Похоже, он вовсе и не спал. – Он что, хочет, чтобы ты телегу на командира полка накатал?
– Какую телегу? – не понял Гешка. Жора снисходительно хмыкнул.
– Ты что, не врубаешься? Если ты напишешь, что в хозвзводе тебя довели до того, что ты сломя голову помчался на боевые, то за твое ранение будет отвечать командир полка. Комиссии всякие понаедут, ему труба. Тем более что твой папаша генерал.
«Ерунда какая-то, – насторожился Гешка. – С чего бы это отец стал катить бочку на Кочина?» Он опять попросил у медсестры Наденьки лист бумаги и ручку. «Напишу правду», – решил Гешка.
Правда, оказывается, была ужасно нелепой и нелогичной. «А в самом деле, – подумал Гешка, – с чего это я сорвался тогда ночью? Нормально работал, спал сколько хотел». В голову ему навязчиво лезло кочинское письмо. «Разве в письме дело? Разве я хотел подложить свинью Кочину и своей мамочке? Бред сивой кобылы! Я полетел, чтобы себя испытать, чтобы стать таким же, как Витька Гурули и сержант Игушев, и чтобы немножко утереть нос Янышу… Вот она, правда».
Гешка так и написал. Потом прочитал, поморщился и порвал лист на мелкие кусочки. Объяснительная показалась ему дико примитивной, будто писал ее пионер. Тогда он взял новый лист бумаги и, старательно выводя каждую букву, написал:
«Человек рождается для долга, и в этом смысл его жизни… »
– Прочти вслух, – потребовал Жора, когда Гешка закончил писать. Гешка прочел.
– Нормально, – оценил Жора. – Вешай им лапшу на уши, но ребят своих не подводи. Тебе еще с ними дослуживать.
Притворялся Жора или же в самом деле думал, что после госпиталя его снова отправят в Афган, – трудно сказать. Однако какие-то дефицитные импортные таблетки, которые приносила ему Наденька, Жора не пил, а тайно складывал в пустой спичечный коробок, чтобы потом раздать ребятам в роте. Почему-то Жора решил, что эти таблетки исцелят раны подобно сказочной живой воде.
– Чудак, тебе слабительное выдают, а ты его для ребят бережешь, – высказал как-то предположение Гешка.