Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
* * *В приемном отделении госпиталя толпились врачи, только прибывшие из Союза. Их еще не успели переодеть – они были в брюках навыпуск и в рубашках с галстуками. Когда в коридор внесли Нестерова на носилках, медики, толкаясь, расступились в стороны, освобождая проход. Глядя на небритого, бледного человека в грязном, темном от крови свитере, приумолкли. Кто-то поддержал носилки, кто-то распахнул настежь двери перевязочной.
Его опустили на пол. Нестеров попытался приподняться, стыдясь своего вида, но не удержался на руках и рухнул на пол.
– Воды! – крикнул молоденький лейтенант и сам побежал к рукомойнику.
Нестерову совали под нос нашатырь. Он был в сознании, морщился и отворачивался.
Солдат-фельдшер, стоящий в дверях, громко сказал:
– Обширное осколочное ранение…
«Это у меня? – не понял Нестеров. – Какое, на фиг, обширное осколочное? Не может быть!»
Стало тихо. Врачи отступили к стене, освобождая проход. Гремя ботинками, солдаты внесли в отделение носилки.
«Нет, это не про меня. Это о Шарыгине», – понял Нестеров.
Голова и плечи сержанта были накрыты курткой с зелеными лычками. Открытыми были только ноги. К черным ботинкам прилипли комочки рыжей глины. Тело покачивалось в такт носилкам. Все было забрызгано бурой кровью – брюки, бушлат, даже носилки.
Как много было у Шарыгина крови!
«Он – мертвый? – леденея, подумал Нестеров. – А вдруг ошибка? Может быть, еще можно его спасти? Сейчас медики чудеса делают. Надо только им рассказать, какой это хороший парень. Попросить, чтобы очень постарались. Трансплантацию сердца, пересадку кожи – все, что угодно, но только оживить!.. Потому что мне не жить с мыслью, что я виноват… Мне не выдержать этот груз. До старости еще долго. Всю жизнь носить этот крест на себе – это невозможно…»
Носилки не занесли в перевязочную. Два санитара, гремя сапогами, прошли в глубь коридора, в темноту.
«Почему его понесли туда? Что там – морг? А может быть, реанимация? – лихорадочно думал Нестеров. – Все врачи здесь, почему его понесли туда?..»
Фельдшер склонился над Нестеровым.
– Потерпите немного, не волнуйтесь, – сочувствующе сказал он. – Сейчас вас подготовят к операции… Все будет хорошо…
– Слушай, братишка, – прошептал Нестеров. – Ты соображаешь в медицине? Надо помочь Шарыгину.
Фельдшер заморгал глазами.
– Какому Шарыгину?
– Ну вот, только что сержанта на носилках понесли. Ранило его сильно…
Фельдшер, глядя на Нестерова широко раскрытыми глазами, силился что-то ответить.
Молчание фельдшера Нестеров понял по-своему.
– Я тебя очень прошу, помоги. Все, что нужно, я сделаю все! Денег хочешь? Двести чеков? Триста… Пятьсот дам! Ты только скажи, что надо, я все сделаю!
– Он умер, – едва слышно произнес солдат. – Ничего нельзя уже сделать… Ему разворотило гранатой живот…
– Ну, прошу тебя, – умолял Нестеров. – Ну, осмотри его сам, вытащи осколки, сделай искусственное дыхание, переливание крови… Если бы я умел, то не просил бы… Не слушай врачей, попробуй сделать что-нибудь. Пусть один шанс из тысячи… Прошу тебя!
– Вносите следующего! – крикнули из перевязочной.
Фельдшер присел у носилок и с состраданием посмотрел на плачущего офицера:
– Он умер, поймите… На животе разорвалась граната… У него порваны все внутренности. Все можно было бы сделать, но у сержанта нет сердца…
Нестерова подняли на руки, внесли в перевязочную, раздели, положили на холодный жесткий стол. Фельдшер прикрыл голое белое тело офицера простыней.
Врачи обступили стол. Женщина в очках срезала ножницами грязный, пропитанный кровью бинт. У окна, спиной к Нестерову, сидела медсестра и заполняла формуляр:
– Звание?
Нестерову подали стакан с водой:
– Выпейте!
– Спирта бы…
Его не поняли.
– Звание?
– Лейтенант.
Он склонил голову набок и увидел себя в зеркале. Черное лицо и прозрачное тело. Посреди груди – дырочка. Всего одна крохотная дырочка. А у Шарыгина нет сердца…
– Должность?
– Командир взвода.
Его знобило. Холодные, чистые руки врачей коснулись груди. Фельдшер низко склонился:
– Вам плохо?
– Когда же я наконец умру?..
– Фамилия?
– Нестеров…
Врач крепко сжимал его запястье, прощупывая пульс.
Фельдшер приложил к ране тампон.
– Срочно на операцию. Срочно, – сказал негромко один из врачей.
Офицеры расступились, и Нестеров увидел Ирину. Она молча смотрела на него, и в глазах ее застыло недоумение.
«Чистенькая, накрахмаленная, – вдруг с отвращением подумал Нестеров. – Музыка, танцы… Как это все гадко! И ты тоже виновата, что Шарыгина уже нет…»
– Тебе больно? – спросила девушка.
«Почему она здесь? Что она спрашивает? Шарыгина унесли туда, а она здесь. Хоть бы заплакала, что ли?»
– Ты не узнал меня? – одними губами прошептала Ирина и вымученно улыбнулась.
– Ненавижу, – с трудом выдавил из себя Нестеров.
Все поплыло перед его глазами, замелькала заслонившая собой мир цветастая мозаика, закружились, как грампластинка, замысловатые геометрические фигуры – они переплетались, наслаивались друг на друга, стекали тягучими цветными слоями с острых граней белоснежных гор, дробились на радужные брызги, и Нестеров падал и падал в бесконечную пропасть все глубже, все дальше…
* * *Палата. Ослепительный белый свет. Настолько ослепительный, что лицо следователя из военной прокуратуры кажется присыпанным мукой.
– Я к вам вот, собственно говоря, по какому вопросу. Нас интересуют подробности гибели группы сержанта Шарыгина. Вы, как свидетель, могли бы многое рассказать.
– Свидетелем я не был, – медленно ответил Нестеров, не сводя глаз с лица следователя. – А все, что знал, уже написал в рапорте начальнику штаба.
Следователь закивал головой:
– Все верно… Но меня интересуют еще кое– какие сведения. Я хочу понять, почему группа Шарыгина оказалась так далеко от основных сил роты.
– Вы спрашивали об этом Воблина?
– Спрашивал. Он сказал, что вы за что-то недолюбливали сержанта и часто ставили ему слишком рискованные задачи.
– Подонок…
– Аккуратнее с выражениями, лейтенант!
– Задачу сержанту ставил не я, а Воблин… – сказал Нестеров.
– Воблин? – усмехнулся следователь. – Начальник штаба батальона обычно командует батальоном, а не отделением. Ответственность за действия своих подчиненных несете вы, а не начальник штаба.
– И все же Шарыгину приказывал Воблин.
– Хорошо, допустим. Но кто это может подтвердить?
– Сейчас уже никто.
– В каком смысле?
– Бойцы, которые получали от Воблина задачу, погибли вместе с Шарыгиным.
– То есть живых свидетелей нет?
– Нет.
– И вы по-прежнему утверждаете, что группа Шарыгина оказалась в отрыве от роты по вине Воблина?
– Да, по вине этого подонка.
Следователь резко поднял голову. Ручка замерла в его пальцах.
– А откуда вы знаете, что конкретно поручил Воблин Шарыгину?
– Воблин поставил меня в известность.
– Вы не пытались ему возразить?
– Приказы не обсуждаются. А невыполнение приказа в боевой обстановке грозит судом военного трибунала.
– А за что вы недолюбливали сержанта? Я собрал на него характеристики – от командира роты, от секретаря комсомольской организации, поговорил с сослуживцами. Все характеристики безупречны. Шарыгин – прекрасный товарищ, смелый и мужественный боец. Что вы с ним не поделили?
«Знает?» – думал Нестеров, вглядываясь в пытливые глаза следователя.
– Что вы от меня хотите? – спросил он.
– Выявить меру ответственности каждого офицера батальона за неоправданно высокие потери.
– Да, – ответил Нестеров. – Я виноват. Виноват в том, что не застрелил Воблина. Виноват, что разрешил Шарыгину оторваться от роты. Виноват, что не развернул свой взвод на сто восемьдесят и не повел его домой, на родину.