Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

— Советская армия абсолютно не была подготовлена к кампании. У советских руководителей, генералитета, экспертов — да и не только — отсутствовало глубокое понимание особенностей политической и духовной жизни афганского народа. У нас отсутствует верность «чужаку», мы не восприимчивы к любой идеологии, кроме религии. Поэтому для людей, взявшихся за оружие и выступивших против кабульского правительства, разница между Тараки и Амином была не такой уж принципиальной — все равно это был режим, который не соответствовал их представлениям. Люди, измученные в каждом поколении переворотами и кровопролитием за власть, жаждали мира и справедливости. Они не верили ни одному лидеру, пришедшему к власти силой оружия и в результате дворцового свержения предшественника. За этим неизменно следовали чистки, зачистки и репрессии. У вас был шанс завоевать доверие людей, но вы им не воспользовались, сделав упор на силу и бездарно отдав ей предпочтение, повторяю, совершенно не зная народа, на который вы с таким непростительным легкомыслием пошли. Вам мешал думать синдром чехословацкой военной кампании или событий в Венгрии.
  
Если бы Амина не убили, а предали справедливому публичному суду, уверяю вас, каждый афганец воспринял бы такое развитие событий как добрый знак и сигнал к давно ожидаемым им переменам. Восставшие вернулись бы в свои дома, отложили в сторону оружие, пошли в поле, а детей своих отправили учиться грамоте. Но вы совершили ровно то и столько, что до вас уже делали завоеватели, вожди племен, шахи, падишахи, Дауд, Тараки, Амин. И еще хуже, потому что вы — чужаки и безбожники.
И то же самое повторил при вашей поддержке и помощи Кармаль. Вы поставили человека, которого у нас презирают — у него нет ни авторитета, ни моральных, ни деловых качеств, которыми должен обладать лидер и руководитель страны. Подписали вы ему смертный приговор в минуту начала атаки дворца. Бабрак прекрасно понимает свое положение, потому так настойчиво предлагает на свой пост преемника. Не секрет, что он, как это говорят у вас, пьет по-черному. Правоверный мусульманин — и водка… Его авторитет в народе — ноль. Уважения к нему — никакого. Я вам скажу больше — Виктор Гартман, немец, сказал, что вам можно доверять. У меня в бригаде не сыщется и десятка солдат, симпатизирующих Бабраку Кармалю. Спросите, что удерживает остальных солдат? Отвечу — вера в Аллаха и вера в то, что мы служим народу, а не лидерам. И их вера в нас, командиров. Мои солдаты в этом убедились. Вы упрекаете нас, что в армии процветает дезертирство, что наши солдаты бегут, не желая воевать. Вы смеетесь над нами и делаете вид, что не понимаете: они бегут не из-за трусости. Для нас, афганцев, умереть на поле боя — почет и честь; по-моему, вы это уже хорошо знаете. Они уходят потому, что не хотят воевать против своего народа, своего брата, и отдавать жизнь за навязанные нам призрачные идеи, умирать за пьяниц, которых вы поставили у власти, бесперспективных временщиков.
Когда ваши десантники окружили наш военный городок, я вышел к их командиру, и мы с ним по-мужски поговорили. Я ведь окончил рязанское училище ВДВ, потом учился на академических курсах в Москве. Так что разговор у меня с майором, моим однокашником, получился хороший. Я ему сказал: не надо было тебе выводить из строя трансформаторную будку, чего понапрасну выстрел сжег, мы в темноте еще лучше воюем. И машину в воротах зачем расстрелял — она не преграда для нас. Тебя плохо учили, или у тебя разведка не поставлена должным образом, и тебе не доложили твои джигиты, что у нас из части шесть направлений выхода. Что, будешь ждать еще пять моих машин на выезде, чтобы подбить их и блокировать?
А теперь слушай внимательно меня, майор. Первое — отведи подальше свой батальон, не позорь «коммандос», мы в облоге, как загнанные звери, никогда не отсиживались. Второе — предупреди своих солдат, чтобы ни шагу на территорию вверенной мне части, и пусть твой Бог убережет тебя хотя бы еще от одного выстрела в сторону «коммандос». Третье — передай своему начальству, что мы не станем вмешиваться ни во что. Но если вы заденете нас, мы окажем сопротивление по полной программе боевой подготовки нашего с тобой родного рязанского училища.
Майор (Кротик Владимир Иванович, командир 2-го парашютно-десантного батальона 317-го полка — об этом я узнал годы спустя. — Прим. авт.) выслушал и сказал, что согласен, но стал заверять — о какой стрельбе может идти речь, их присутствие — это меры предосторожности, так, на всякий случай. Пришлось пояснить этому молодому человеку, что со времен короля я — в «коммандос» и участвовал во всех переворотах, и выжил благодаря тому, что приучил себя думать, и думать очень хорошо, просчитывая сантиметр и секунду наперед. Его же солдаты младше моих сыновей. По их экипировке, поведению, частым инструктажам, приезду и отъезду начальников и командиров, думаю, ждать новой крови придется недолго.
Джандаду я прямо сказал — в последний раз мы с ним разговаривали за час до нападения на Амина:
— Азиз (друг), ты знаешь меня давно, и я тебя знаю, и оба мы знаем, что будет сегодня-завтра и чем это закончится. Я не выведу своих солдат и не подставлю их под пули за дело срамное и бесперспективное. Согласись, пожалуйста, со мной, азиз, это не тот случай, когда отечество в опасности, и ты хорошо знаешь — Хафизулле может помочь только сам Аллах.
Поверьте, мы прекрасно были осведомлены о ходе событий и конечном исходе. И знали, что охрана дворца — это ваши «коммандос». А где спецподразделения — там смерть, так я скажу. Почему Амин доверял вам, почему не предпринимал контрмер — это его дело. Мы были нейтральны, как и в чувствах к нему. Когда заваривалась каша и прошел сигнал об отравлении в доме, мне позвонил Якуб. Я сказал ему открытым текстом: бригаде не дадут и шага ступить — мы взяты в кольцо советскими десантниками, и мои люди у них под прицелом. А Якуба вы напрасно застрелили — золотой был человек. Всеми уважаемый. Он не мог не быть человеком Амина. И не потому, что приходился ему родственником, а потому что он, прежде всего как начальник Генштаба, согласно занимаемой должности, должен пользоваться безоговорочным доверием главы государства. Ну, это же аксиома, что еще здесь додумывать и сочинять? У политиков — интриги, у нас, военных, — служение. Разные вещи. Якубу предлагали уехать в Москву на учебу и там переждать смутные времена. Он отказался, хотя, курируя разведку, владел, как никто другой, информацией и осознавал, чем для него может все закончиться. Якуб настолько благороден, насколько подлы его убийцы. Якуба будет чтить наш народ, а тех убийц в земле источат черви, и никто не вспомнит их имен, и собственные дети их будут стыдиться.
Генерал Слюсарь (комдив 103-й воздушно-десантной дивизии, руководивший на одном из участков проведением панджшерской операции, в ходе которой советская сторона потеряла 93 человека убитыми и 343 ранеными. — Прим. авт.) претензией ко мне: дескать, «коммандос» не проявляют боевой должной активности. Генерал пусть говорит, Акбар будет слушать. Генерал — чужак, Акбар — сын афганского народа. Генерал уйдет с этой земли, Акбар остается навсегда. Генерал выполняет необдуманный приказ, Акбар смотрит далеко вперед и выполняет то, что говорит ему сердце — хватит крови и истребления людей. Мы умеем воевать и подготовлены к войне ничуть не хуже, чем ваши солдаты. И еще мы хорошо знаем — это у нас в крови, — что такое настоящая мужская дружба, которую не предают. Коран и Сунна предостерегают нас от предательства. Подобно тому, как остерегают воровать чужое, — деяние, неподобающее человеку и недостойное его. Это запрещено в исламе, независимо от того, кому принадлежит это имущество — мусульманам или же неверующим.
То, что сделали ваши «коммандос» во время атаки и захвата дворца — позор и бесчестие, попрание всех правил ведения войны. Это говорю вам я, офицер, на долю которого выпало столько кромешного и жуткого в жизни, что не приведи еще подобного всемилостливый и милосердный Аллах. И я вам говорю, как человек, который всегда относился с большим уважением и любовью к вашей стране. Я не хочу знать, кто это делал — убивал детей, стрелял в женщин и в гражданских чиновников, кто специально отыскивал и убивал сыновей Амина, кто осквернял священные книги и Коран, кто недоучил ваших солдат и почему их не выучили тому, что знают даже мои не обученные грамоте сарбозы: книга — это битва душ, а не война слов. Но если бы Аллах открыл мне глаза раньше и указал на действия и поступки недругов ислама при захвате дворца, клянусь именем Всемогущего — я со своими солдатами встал бы на защиту невинных людей в доме Амина, а его самого, лежачего и полуживого, не позволил бы застрелить и отдал бы в руки правосудия.