Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
– Степанов? Я не ошибся, ты Степанов? – спросил он.
– Да, я…
– Ну, чего сидишь, черт тебя подери! Не описался от страха?
Он наклонился ко мне и вроде бы хотел обнять. «Спасибо, товарищ Оборин, – подумал я, – что ты хоть рад моему приезду».
Я с трудом встал. Ноги затекли, будто суставы в коленях заржавели.
– Слушай, что это солдаты все бегают? – спросил я. – Чего всполошились? – Злая ирония помимо воли так и лезла из меня.
Оборин остановился и удивленно посмотрел мне в лицо, а потом глянул на скалы, нависающие над ротой.
– Видишь верхушку, похожую на трезубец? Мы там установили сигнализацию, чтобы не дать «духам» плевать на нас сверху. Так вот, пятнадцать минут назад сработала. Кто-то прошел по тропе… Видишь, денек какой? Сначала Черная Щель, потом сверху, над самой головой, беспокоить начинают… И так почти каждый день. Так что готовься, приятель…
Я стоял как вкопанный, глядя на залитые солнцем горы. Перед глазами все плыло, кружилось, и не хватало воздуха.
– Слушай, парень, ты что-то побелел… Перегрелся или устал с дороги? Пойдем, под кондиционером оклемаешься.
«Да, я перегрелся, – думал я, чувствуя, что Оборин мне активно неприятен. – Озерцо, песочек… Где-то свинцовый душ, и кровь льется по броне, а тут сигнализация, как в сбербанке, кондеры… Что ж, замена – святое дело…»
– Да брось ты чемодан! – услышал я как издалека. – Дневальный поможет.
На перекладине, установленной в фойе кемпинга, тренировался солдат. Красный от натуги, он с сопением отрывал от пола собственное тело плюс пудовую гирю, подвешенную к поясному ремню. Услышав Оборина, он спрыгнул, снял с ремня гирю, облегченно выпрямился, взял мой чемодан и понес по коридору.
– Вот моя комната, – Оборин открыл настежь дверь, пропуская меня вперед. – Теперь она твоя. Ложись на койку, там свежее белье, и отдыхай. Ужин в девятнадцать ноль-ноль. Я предупрежу, тебе принесут.
Он хотел выйти, но я взял его за руку.
– Подожди… Ты знал Блинова?
– Капитана? Если не ошибаюсь, это командир мотострелкового батальона?
– Ты его хорошо знал?
Оборин внимательно посмотрел на меня, нахмурился и, не сводя с меня глаз, покачал головой.
– Нет, друзьями мы не были…
– Жаль, – глухо ответил я и сел на стол.
– Я тебя не понимаю. Почему ты так спрашиваешь о Блинове?
– Почему? – Я выдавил из себя жалкую усмешку. – Его убили час назад… Некому было прикрыть нашу колонну.
Оборин опустил глаза. Теперь я увидел на его лице смятение. Это доставило мне неожиданное удовольствие.
– В озере купаться можно? – спросил я, не сводя с Оборина взгляда. – Как сегодня водичка?
Оборин ничего не ответил, подошел к тумбочке, вынул оттуда флягу и плеснул в кружку.
– Выпей и ложись спать… Завтра поговорим.
Я машинально поднес ко рту кружку. В нос ударил тяжелый запах спирта.
– Не могу.
Оборин подошел к двери.
– Постарайся все же заснуть…
Я сидел на столе, без всякого интереса разглядывая разложенные под листом плексигласа схемы района, минных полей, списки личного состава, фотографии. Хмурый круглолицый малыш в буденновке. На скамейке сидит молодой и худой Оборин в курсантской форме и вместе с рослым, плечистым сержантом держит в вытянутых руках транспарант «Все на коммунистический субботник!». В сержанте я узнал нашего комбата – майора Петровского. Действительно, учились вместе. Третий снимок: на фоне группы белобородых стариков в чалмах вполоборота стоит солдат в каске, бронежилете, перепоясанный пулеметной лентой, и машет кому-то рукой. И снова малыш…
Я сел на койку, чувствуя глухое безразличие ко всему происходящему и окружающему, рухнул на подушку, покачиваясь на сетке. В спину что-то давило, я просунул руку под матрац и нащупал холодный металл.
Я лежал, рассматривая маленький, похожий на игрушку автомат с пристегнутыми к нему магазинами, перевязанными изолентой. Гладкий, отполированный, он приятной тяжестью давил мне на ладонь. И каждый изгиб его стального тела, каждая деталь таили темную и суровую логику. Странно! Я будто впервые видел автомат, впервые держал его в руках.
Я несильно надавил на лепесток предохранителя. Он поддался, скользнув вниз. Мне показалось, будто автомат медленно напрягается в моих руках, замирает, прислушиваясь к моим движениям. Хорошо смазанный затвор почти беззвучно отошел назад и гладко вернулся обратно, где-то внутри бережно вставляя патрон в ствол. Я нащупал пальцем покатую выемку спускового крючка и чуть-чуть надавил на него… Еще немного… Ничто не сдерживает, не мешает… Еще какой-нибудь миллиметр, и измученная ожиданием бешеная струя свинца и огня рванется к потолку…
С усилием я оторвал палец от крючка и быстро защелкнул предохранитель. Где ж ты раньше был, братец? Может быть, мы с тобой не допустили бы этого кошмара… Швырнув автомат под подушку, я встал с койки и раскрыл свой чемодан. Я перебирал вещи, кульки, свертки, весь этот ненужный здесь хлам. Голубую рубашку и галстук – к чертям! Отличная тряпка для мытья полов. Записную книжку с адресами сослуживцев – к чертям! Изорванные листочки, как хлопья мокрого снега, закружились по комнате. Коллекцию значков, которую я вез в подарок афганским детям, – к чертям! Прекрасен хруст под каблуками. О, наивный юноша! О, благородный рыцарь! А-а, и вы здесь, сударыня?
Олюшка строго смотрела на меня с фотографии из-под обрывков бумаги. Куда я тебя привез? Оставайся лучше в своем уютном мирке иксов, тангенсов и логарифмов…
Я порвал фотографию. Пришло время убивать. Днем и ночью, как говорил комбат.
* * *Еще полыхал дневной зной, еще ослепительно светились горы, а приближающийся вечер уже чувствовался по длинным прохладным теням деревьев, по розовому свечению мраморных натеков, покрывших серые скалы, и глубоко лазурному небу.
Оборин в полной экипировке, увешанный снаряженными магазинами, сигнальными ракетами и гранатами, уже не был похож на того пляжно-вульгарного супермена, одетого в широкий маскхалат на голый торс, в огромных непроницаемо-черных очках, каким он встретил меня у шлагбаума. Затянутый в горный костюм цвета выгоревшей травы, втиснутый в металл, он чем-то напоминал большую деталь для мощной машины.
– Паша, – сказал я. – Дай мне какую-нибудь одежду и автомат. Я пойду с тобой.
– Успеешь, – отрезал он. – Отдыхай пока.
– Нет, не успею. Паша, – тверже сказал я, давая понять, что спорить со мной нет никакого смысла.
Оборин взглянул на меня понимающе, но все же покачал головой и ответил:
– В таком состоянии в горы не ходят.
– У меня нормальное состояние!
– Я это сразу понял… Ты, в самом деле, возьми полотенце да искупайся. Вода сегодня отличная!
Чувствуя его иронию и готовый вот-вот сорваться и нагрубить, я сквозь зубы процедил:
– Я все равно пойду.
Оборин вздохнул, оглядел меня с ног до головы.
– Ну, раз ты так настойчив… Только, пожалуйста, слушайся меня. Здесь пока я начальник гарнизона. Договорились?
Мы прошли к кладовке старшины. Когда до двери оставалось несколько шагов, она с треском распахнулась, и оттуда выскочил коренастый солдат и едва не сбил Оборина с ног.
– Киреев, добрый вечер, – сказал Оборин, морщась и потирая ушибленный локоть.
– Добрый вечер, – буркнул солдат, поправляя на себе куртку. Оборин ободряюще похлопал его по плечу и сказал:
– Ну ничего, ничего.
Мы зашли в кладовую. Оборин плотно прикрыл за собой дверь.
– Сафаров, в чем дело?
Рослый сержант с черными тонкими усиками тяжело поднялся из-за стола и буркнул:
– Ни в чем… Поговорили.
– Опять припомнил ему засаду?
Сержант промолчал.
– А я ведь просил тебя!
– Да не трогал я его, товарищ капитан, пальцем не коснулся, – загудел Сафаров. – Если бы тронул, то сразу в инвалидную коляску посадил бы. Он снова к молодым цепляется, вот я ему и сказал пару слов.
Оборин вздохнул.
– Хороший ты парень, Сафаров, но пойми, что армия – это не инспекция по делам несовершеннолетних.