Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

Хорошая у нас компания… Танька, успевающая, несмотря на безнадежную любовь, жить весело и не скучать. Вика, романтичная девчонка, которая постоянно упрашивает Горелого взять ее с ним на операцию… Ничего у нас не получится. Все это случайное, временное, как и вся наша здешняя странная жизнь.
Мы собираемся. Татьяна выключает свет и раскрывает настежь окно.
– Не надо! – рокочет Горелый. – Саперы выходят в окно лишь в двух случаях. Первый – когда сами заминировали двери и потому уходить можно лишь в окно.
  
– А второй? – смеется Татьяна.
– Второй, когда в доме нет дверей.
Он направляется к выходу. Мы следуем за ним. Часовой, все тот же несчастный и затурканный бабами воин, при виде офицеров неуверенно вскрикивает:
– Стой, кто идет?
– Капитан Горелый со свитой!
– Ну-ну, дальше! Забыл: «Стой, стрелять буду!»
– Я обязан задержать вас, товарищ капитан. Вы проникли в женское общежитие.
– Вы не правы, воин. Ваша обязанность – не пропускать внутрь общежития. А выпускать или нет – вам в обязанность не вменено.
– Все равно…
– Ну, давай, давай, вызывай караул, стреляй вверх. А потом расскажешь, как орешки собирал. – Он поворачивается назад: – Верно, Татьяна?
– Ага! И еще свидание назначил…
– Будьте бдительны, молодой человек. На первый раз никуда докладывать не буду.
Горелый проходит мимо поскучневшего часового, я – за ним. За его спиной всегда спокойно. Мне жаль обманутого солдата.
– Комендантский взвод, – бормочет Горелый. – Велосипедисты, а не бойцы. Торчит тут, как… Нашего поставь у модуля – комар не пролетит. Хотя не для наших это: женщин от мужиков охранять. Чепуха какая-то…
Город просыпается рано: люди стараются использовать светлые и прохладные часы. Потом все цепенеет под зноем, в беспощадном ярком свете город кажется вымершим. Это если наблюдать со стороны, с дороги. Сейчас наша колонна втягивается в пригород, где теснятся лишь серые кишлачные постройки. Затем они сменяются двухэтажными каменными домами. Ближе к центру жизнь заметней. Призрачными тенями проскальзывают женщины в паранджах – будто приговоренные с мешком на голове. Шествуют мудрые, степенные старцы, чопорные и горделивые, но у большинства из них – дырявые карманы. Дуканщики, словно пауки, выжидают покупателей в сверкающей роскоши своих дуканов, набитых заграничным товаром. Пацанва, замызганная и нахальная, по которой только и можно судить о подлинном темпераменте афганцев.
Все это привычно хочется послать к чертям, потому как давно пора домой, где нет этого изнуряющего зноя; зноя, от которого не спрячешься нигде и оттого свирепеешь, как запертый в клетку зверь.
Но мы здесь нужны – до тех пор, пока духи минируют дороги. А минируют они потому, что мы, русские, у них в Афгане, а наши интернациональные побуждения им не понятны. Подрывается же не только наша техника, но и «бурбухайки», гибнут люди. Поэтому мы упорно продолжаем разминировать, и получается замкнутый круг: они минируют – мы разминируем. Конца этому пока не видно.
Мы едем на БТРе, впереди нас – матушка бэмээрка [39], здоровенное, израненное осколками чудище. Машина многое вытерпела на своем афганском веку, безропотно принимала на себя слепую ярость взрывов, вздрагивала всем своим железным нутром, вздыбливалась, но ползла дальше и вот до сих пор еще ползет.
Горелый сонно поглядывает из-под панамы, щурится, бросает равнодушные взгляды на дуканщиков, «зеленщиков», велосипедистов, которые тоже не обращают никакого внимания на грохочущую колонну. К нам привыкли.
– Калита! – наклоняется он и кричит в люк: – Достань флягу.
Выныривает чумазый человек, вечно хмурый сержант Калита, сует командиру фляжку. Странный он: злой не злой, но будто чем-то обиженный. Заговоришь о чем-нибудь отвлеченном – пожмет плечами и промолчит, а то и фыркнет недовольно, вроде недосуг ему лясы точить. Мне это не очень приятно, а все из-за того, что Калита с командира глаз не сводит. А если Горелый какую едкую реплику отпустит, так тот, бедняга, не смеется, а расцветает, будто три афгани ему подарили. Калита – круглый сирота, из детдома прямым ходом попал в Афганистан. Горелый для него как папа.
Провожал нас в путь полковник из Москвы. Перед этим он долго и обстоятельно меня инструктировал, требовал, чтобы мое идеологическое воздействие на местное население было непрерывным, активным, наступательным, отчитал между делом за то, что я не имел походного комплекта наглядной агитации, а под конец вдруг подозрительно спросил: «Вы что – покрасились?» На что я мрачно ответил, что волос у меня естественный. «Тогда почему не стрижены?» – не унимался полковник. Вдобавок мне досталось за кроссовки. А Горелый стоял рядом и ухмылялся. Нет, чтобы объяснить полковнику, что это самая удобная и безопасная обувь: наступишь на мину сапогом – ногу оторвет, будешь в ботинках – ступню, ну а если в кроссовках – есть шанс только пальцы потерять… Почувствовал ли этот полковник вкус нашей афганской жизни? Или только и остались в памяти вечно озабоченные и куда-то спешащие люди? И еще неприятная подсознательная мысль о том, что никому ты здесь не нужен, а только мешаешь… А Афган – это вкус вечной тревоги, ожидания, это вкус пыли и беспощадного солнца, это неожиданный запах брызнувшей крови, это жестокая истина: приезжает сюда людей больше, чем уезжает…
Полковник приложил руку к козырьку – и больше мы его не видели.
Мы выезжаем за город. Позади остаются душные улочки, сонно пульсирующая жизнь провинциального центра. Мне не хочется оглядываться, я знаю, что сейчас последние дома исчезнут в мареве зноя и мы словно пересечем невидимую границу. И все же оглядываюсь. Город уже не виден. Проглядывают только макушки тополей. Странно, но кажется, что именно здесь, среди холмов и пустынного плоскогорья, затаилась, выжидает, следит за тобой настоящая жизнь.
Я давно привык к смерти, но всегда завидовал тем, у кого это привыкание прошло быстрее и естественнее. Насильственная смерть – это, конечно, ненормально. Но на войне от нее никуда не денешься, и потом ты постоянно вынужден изживать в себе страх, выдавливать его из себя, как гной из чирья. У меня к концу первого года трясучка началась: панически боялся подрыва. Ночами орал. И снились мне черно-белые сны: черная земля, горы, черные взрывы – и выстуженно-белое небо. Только кровь в этих снах оставалась красной. А Горелому, мы с ним в Афган приехали одновременно, хоть бы хны. Потом понял, что вовсе он и не железный. Просто после финта своей любимой супруги уже ничего хорошего не ждал от жизни. И может, даже искал опасности: кто знает, ведь не спросишь об этом.
Мы сопровождаем афганскую колонну. Вместе с нами БАПО – боевой агитационно-пропагандистский отряд. Наш путь в «коммунистический» кишлак Карами. Это мы так его называем. Народ там боевой – не сеет, не пашет, только воюет. Бьют душманов по всему уезду, а когда начинают лупить их самих – укрываются в крепости. Кишлак у них что крепость: высокие стены, башни по углам. А им время от времени подвозят хлеб, боеприпасы и медикаменты. И «коммунизм» продолжается.
Колонна послушно тянется за нами, и, когда мы останавливаемся и прощупываем дорогу, колонна тоже стоит, терпеливо ждет, пыхтит моторами. Мы – отряд обеспечения движения. Мы словно нос огромной змеи, которая вынюхивает перед собой путь.
Впереди – затор. Покореженный грузовик, афганцы в серой униформе, они снуют, галдят, рядом дымится оторванное колесо.
– Пошли. – Егор спрыгивает с машины.
Я хватаю щуп, бегу вслед за ним.
За грузовиком что-то происходит. Горелый расталкивает толпящихся, я двигаюсь в его фарватере, стараюсь не отстать.
В центре сидит боец на корточках, энергично разгребает землю, а в лунке перед ним – итальянская мина. Я хорошо вижу ее ребристые, будто у турбины, края. В нескольких шагах – еще одна, уже вытащенная из земли. Я холодею, крик застревает в горле.
– Эй, стой! – Горелый кого-то отталкивает в сторону, хватает афганца за шиворот. – Тебе что, жить надоело?!