Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

Все они — и утомленные боем «победители», и изведшиеся болью «поверженные», вместе, в омерзительном неприродном соседстве, катили на жестких рессорах броневиков обратно, кружили вокруг дворца, спускаясь по серпантину вниз, в расположение «мусульманского» батальона…
Утонувшие в горьком горе, женщины аминовского рода еще не распознавали в своих чувствах ненависти к сидящим рядом и напротив. Ненависть придет потом — и захватит целиком и полностью. Священная ненависть… Мурашки по коже от мысли — пуштун и сто лет подождет, но однажды отомстит. И не надо хихикать — против лома нет приема. А от мести Востока нет и щита. Вам пояснить, что это значит?..
  
Голов поглядел в бледные, испуганные лица девчонок, дочерей Амина, попытался улыбнуться, да как-то не улыбалось… Его боевой товарищ-побратим, Олег Балашов, когда-то прилюдно, не смущаясь и с нотками похвальбы в голосе спокойно и рассудительно обронит: «Я видел, как вытащили Амина, как вывезли его гарем». Хочу спросить: «Олег Александрович, ты дочерей определил в гарем? Ты ж не султана убивал или падишаха. Ты президента застрелил. У них наложниц нет в и помине, если бы даже захотелось им иметь „курятник“ для утех. Любовницы — еще, быть может, и куда ни шло, но… Но дочерей за что так изваливать в грязи? Что-то ваш старший явно не доработал, если, посылая убивать, не уточнил, кого, какой должностной масти и какого статуса надлежит отправить на тот свет. Ох, уж этот генерал…»
  
Глава 12
 
СТРАСТИ ПО АМИНУ
 
— Кто убил Амина?..
— Не знаю…
И если даже офицер не воротит взгляд, все едино: свежо предание, а верится с трудом.
  
1
 
У меня есть десятки имен и фамилий тех, кому я адресовал настоящий вопрос. Желания наши не совпадали, а их ответы совпадали: «Не знаю». Все они одним миром мазаны, одного поля ягоды, все на один крой — друг друга стоят. Последнему из услышанных, Николаю Берлеву, тоже не поверю, хотя приведу его «признание», вызревавшее в душе полковника более тридцати лет. «Кто убил Амина? По большому счету, это не имеет принципиального значения. Мы действовали единой командой. Каждый в этой операции выполнил отведенную ему роль. А достал его гранатой Плюснин, смертельно ранил. Никого другого из атакующих там поблизости не было…»
Не поверю Берлеву. Что до Плюснина, удачливого экзекутора, тоже не поверю по ряду очевидностей: Александр при нападении был при всех и на виду у всех — они, атакующие, дышали в затылок друг другу. Гранаты в помещении, в котором отходил Амин, не применялись. Главное — ни полсловечка об убитых детях, которые находились при отце. Не поверю Берлеву, ибо он уличен во лжи участниками боя. Полковник солгал, умышленно и заведомо, о друге своем, Карпухине, который единолично «рулил победой» при штурме дворца. Благочестивый обман ради персональной дружбы и экзальтированный бред в пользу «большого барина». Коли единожды солгал — кто тебе поверит?
Не поверю и Семенову, ответствовавшему на вопросы корреспондента: кто убил Амина?
— Когда мне задают этот вопрос, я отвечаю, что он умер в бою, и это все.
— А вы знаете?
— Да, конечно.
— И вы не скажете?
— Нет.
— В таком случае, кто первым увидел Амина?
— Карелин, Курбанов и я вошли в зал, где он находился.
— Курбанов — ваш переводчик. Карелин — ваш подчиненный. Для меня все ясно.
— И для меня — тоже. (Бестрепетно и без обиняков чекист намекнул на себя и тень почета слегка, осторожно и бережно переложил и на своих бойцов, не обделив их лаврами в том деле.)
Пишу бойцу из бывшего «Зенита»: «На этот деликатный вопрос можете не отвечать, но я вынужден его поставить: „Так кто убил Амина?“ Этим вопросом я изрядно докучал многим участникам тех событий, но Климов разоружил меня и одновременно подкупил своим чудненьким ответом напоказ — незатейливо-капризным, аффектированным. Театральным жестом он словно распахнул ставни души, обнажая сущность свою и коллег-чекистов. И обнаружились наглядным образом навыки поведения, привитые семьей, школой, взращенные средой и всякими учебными заведениями, курсами переподготовки и повышения квалификации, выкованные безупречной службой в органах КГБ. Он, Сергей Климов, по роду выполняемых задач не был у тела Хафизуллы, и нет на нем данного греха (или для кого-то — почетной миссии). Мог бы быть и посмелее, все-таки подполковник в отставке. Но ответил: „Возможно, догадываюсь, но не скажу“.»
Сергей Григорьевич сказал мне много больше, чем утаил. Он подтвердил, что Амина умертвил не случайно разорвавшийся снаряд «Шилки» и не случайная наступательная граната. Это совершил человек. Боец. Кэгэбист. Товарищ по партии войны, шедший рядом, недалече, плечо в плечо. И содеял убийство не случайно, а выполняя вполне конкретный приказ. Ошеломленный боем, гонимый слепым страхом, и в исступлении — дорваться, и в рвении — выполнить задачу. Незрячий поводырь ослепленных жертв. Но очень зряче, во всю ширь синь-глаз своих нераскосых, тупо навел ствол и в упор, навскидку, не целясь, раскромсал мотавшееся из стороны в сторону под ударами пуль туловище инородца.
Они, «из Шторма-333», наезжают в Москву, встречаются. Поминают. Слезятся глаза, сочится влага сердца. Исполняют, кто во что горазд после выпитого, гимн КУОСа: «Жаркая нерусская погода застывает на его губах./ Звезды неродного небосвода угасают в голубых глазах…» Этими встречами живут. Ради них тянутся в жизни, крепятся, бодрятся. Забери у них эти поездки — и ничего из биографии, согревающего душу, и не останется. Им нужны легенды-клички, легенды-командировки, легенды выполняемых заданий. Сама их жизнь обращена в легенду. Где уж тут правду сказать! Глаза миру и людям отворить на событие, уже угасшее за давностью лет, а еще и выветренное из памяти по чьему-то желанию и прихоти. Разве что имена участников хранимы и сберегаемы. И все чаще и чаще — на надгробных плитах. Туда мы все придем к своему времени. Не боязно это. Куда боязливее, что товарищи твои за язык твой развязанный (читай — поведавший правду) отлучат тебя от своего круга, от разного рода преданий, и останется тебе только в поминальные дни в одиночку исполнить обет сострадания и сольного исполнения гимна, в котором есть еще и такие слова: «А в России зацвела гречиха./ Там не бродит дикий папуас./ Есть в России город Балашиха,/ Есть там ресторанчик „Бычий глаз“».
Так вот образно показал мне картинку московских встреч офицер КГБ, тоже подполковник в отставке, поясняя, почему он «ни в жисть» не согласится разрешить мне назвать его фамилию: «Я же с ними встречаюсь, пью, горланю… Меня же пошлют на три буквы, и навсегда. И потом, пойми, я очевидцем не был, так мне рассказывали. Отвечаю за слова товарища, и не больше того. И уж, пожалуйста, без упоминания моей фамилии».
Договорились: без имени и «погоняла» — агентурной клички. Так что мне рассказал «товарищ Безымянный»? Когда бойцы дошли до Амина и тот все понял, то привстал на колени (а может, на большее и сил-то не хватило) и взмолился на ломаном русском: «Не убивайте… Не убивайте на глазах жены и детей. Пощадите их». Не пощадили, верша суд беспощадный и вроде как справедливый. Старшая дочь Амина утверждала, что к ней подошел советский солдат с фотографией отца и спросил ее, где Амин. Она сказала: вот это — президент, и тогда этот солдат начал стрелять.
Не для себя вымаливал пощады Амин. Тот самый президент страны, любивший говорить, что он «более советский, чем иные советские».
Страшно! Даже просто представить — страшно! Чудовищно! Жуткая дьявольщина! Наваждение и бред больного разума! Неужели не только тела усопших и погибших по погостам разбросаны? Неужели и разум бойцов заодно прикопали в землю? В домовины вколотили образ человеческий? Неужто вакханалия зародилась и пляски нелюдей по крышкам гробов торжествуют в своем необратимом продолжении: туп-туп, туп-туп… Без сожаления. Угрызения совести. Без покаяния…
Теперь ближе к телу — в прямом смысле этого слова. В воспоминаниях, намеках, оброненных вроде бы невзначай, застенчивых высказываниях с выражением ложной значимости на лице у некоторых очевидцев-рассказчиков упоминается, что во время завершающего акта проводимой операции по уничтожению Амина на второй этаж прорвались Анисимов, Голов, Карпухин, Козлов, Семенов и Плюснин. Этих шестерых человек вспоминают наиболее часто. Но не исключено, что их фамилии, однажды названные, а стало быть «рассекреченные», просто машинально повторяются авторами своих и чужих записок. Из них четыре «громовца»: Анисимов, Голов, Карпухин, Плюснин. Один «зенитовец» — Семенов, и Козлов — внешняя разведка. У некоторых авторов он «закамуфлирован» под «зенитовца», в чем просматривается явная несправедливость. Козлов был из того управления, которое в КГБ всегда считалось одним из самых элитных. «Громовцы» — тоже особые избранники, они — сливки тайных диверсионных операций. Им одним доверяли в первую очередь дела на уровне государственных интересов. И они, конечно же, — избранные. Бойцы «Зенита», на сто процентов собранные из куосовцев под тогдашнюю акцию и мобилизованные из разных городов и весей, никогда не ставились с ними вровень и были для Центра людьми со стороны. И остаются по сей день таковыми — не чужаки, но достаточно удаленно-сторонние. Этакие крепкие надежные парни, одной ипостаси, при одном цвете околышка на фуражке, при наличии видимого близкого тождества, но по негласной табели о рангах все же «много ниже» — левофланговые то есть, «полуцвет и полусвет». Их жены, должно быть, другого мнения и думают иначе. Но на то они и любящие жены.