Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

Карниз был довольно широкий и свободно бы разместил целый артиллерийский расчет. Грибанов подвел машину к срезу, и в этот момент ее швырнуло вниз; Николай еле успел придержать рычаг «шаг-газ», который молодой летчик резко хватил на себя, чем усугубил бы положение. Плавно увеличил мощность двигателей; вертолет, чуть просев, завис над площадкой.
— Теперь садитесь.
Лицо Грибанова раскраснелось, он помедлил, то ли боясь нового нисходящего потока, то ли прикидывая, что надо сделать еще, чтобы не попасть впросак; наконец, осторожно, почти незаметным движением, уменьшил мощность двигателей, и вертолет плавно коснулся колесами земли.
  
— Вот зараза! — покачал в улыбке головой летчик. — Ты ее сюды, а она туды…
— Поняли, в чем ваша ошибка?
— Само собой… Никогда б не подумал…
— Попробуйте еще разок. На взлете то же самое — плавнее работайте «шаг-газом» и ручкой управления. Машина, как и женщина, любит нежность.
— А может, в другой раз? — взмолился Грибанов.
— В другой — само собой. Надо закрепить навык по свежей памяти.
Грибанов понимающе кивнул и взялся за «шаг-газ». Вторая попытка тоже далась с большим трудом, и добился летчик немногого — посадка получилась грубая, машина содрогнулась от удара о землю. Грибанов съежился, ожидая, что командир разразится бранью, а то и отстранит от управления, но Николай успокаивающе улыбнулся:
— У меня тоже поначалу так получалось. Пошли дальше.
Вертолет сделал вираж и, снизившись, снова взял курс на восток вдоль реки.
Миновали гору Медведица, впереди показались Две сестры — Дарья и Марья, — похожие друг на друга горы, тоже близко подступающие к реке. Николай обвел их на карте красным кружком — могут служить неплохим плацдармом в случае боевых действий.
— А теперь разрешите мне потренироваться. — Николай отложил карту и взялся за управление. Он не раз садился здесь на разных площадках, хорошо изучил воздушные потоки и с ходу примостил вертолет на узком карнизе.
Грибанов восхищенно покрутил головой:
— Вот это да! Прямо по-орлиному.
— Потренируетесь с месячишко — и вы будете так садиться.
На посту наблюдения их уже поджидали. Старший наряда — молоденький лейтенант — бодро доложил:
— Товарищ майор, за время дежурства никаких происшествий не случилось…
Смена наряда произошла довольно быстро: не успел Николай объяснить по карте Грибанову где, на каких горах и площадках стоит отрабатывать посадки и взлеты, как десантники выстроились у вертолета. Хотя их жизнь здесь мало чем отличалась от гарнизонной, они рвались туда с нетерпением. Но больше всех домой торопился Грибанов — видимо, ему очень не терпелось сообщить товарищам о допуске к самостоятельным полетам, восстановить справедливость, нарушенную командиром звена. И к удивлению Николая, несмотря на усталость и усилившуюся болтанку, попросил разрешения сесть на карнизе Дарьи, где приземлял вертолет командир.
— На карниз рановато, — возразил Николай. — А вот на Двугорбую — пожалуйста. — И подумал с удовлетворением: «Значит, сумел задеть самолюбие летчика, а это уже кое-что».
2
Абдулахаб ждал своей участи: конца проверки органами государственной безопасности его родословной и подлинности прошлого, зачисления либо в число удачников, либо… Когда находился у русских, он молил Аллаха о том, чтобы шурави быстрее отправили его к своим, не предполагая, что среди соотечественников встретит таких фанатичных и преданных революции людей, которые забыли Коран, зато хорошо овладели наукой вести допросы и следствие. Сколько раз они вызывали Абдулахаба, заставляли повторять одно и то же из запомнившейся им биографии Заида, которую, к сожалению, он знал довольно поверхностно: где родился, кто родители, братья, сестры, где живут, чем занимаются; ставили вопросы и так и этак, пытаясь запутать его, сбить с толку, но он прикидывался простачком, твердил одно: Башир силою забрал в отряд, в кишлаке остались мать и отец, старые люди; братья и сестры уже женатые и замужние; в связи с гражданской войной все разъехались кто куда.
С Мурмамадом их разъединили сразу, и Абдулахаб больше его не видел, зато в камере познакомился с другими попавшими в плен моджахеддинами и от них узнал, что Масуд по-прежнему обитает в северных провинциях Файзабада, дважды его настигали отряды Народной армии и шурави, но он умело уходил, нанося преследователям серьезный урон.
Допрос длился более недели, потом две недели Абдулахаб ждал, и вот, наконец, его выпустили с разрешением проживать в «родном» кишлаке Шаршариф, взяв обязательство никуда пока не отлучаться.
Абдулахаб поселился в заброшенной мазанке — война многих лишила родного очага — и вскоре обнаружил, что за ним следят. Это его не удивило — видимо, затем и выпустили, чтобы выявить связи. Возможно, в биографии его что-то не совпало — он надеялся лишь на то, что следователи не будут столь дотошными, чтобы выяснять мельчайшие детали, которых он сам не знал, — но если им удастся установить его личность, дело может обернуться худо…
Еще в камере к нему примазались двое, доверительно рассказывали о действующих в тех или иных провинциях отрядах моджахеддинов и об их храбрых сардарах, давали советы, как вести себя на допросах — старались завоевать его доверие и вызвать на откровенность, — и он «клюнул» на их приманку, «признался» в том, в чем «каялся» органам ХАД. [20]
Похоже было, что контрразведчики не очень-то поверили ему, а, возможно, кое-что и выяснили, — не о Заиде, коим он представился, а о Абдулахабе, сыне Махмада, сподвижника Амина.
Еще в начале 1980 года он узнал о гибели Амина и его приближенных; что стало с отцом, ему было неизвестно, и он со страхом ждал, что его отзовут с учебы. Но прошел год, другой, никаких распоряжений из Кабула не поступало. После второго курса можно было поехать домой на каникулы, как делали некоторые его земляки; он воздержался, сославшись на желание получше узнать жизнь и работу в Союзе, и попросил послать его с геологами на Памир. Просьбу удовлетворили, и он около трех месяцев странствовал с экспедицией у подножия Дарвазского хребта в поисках ценных минералов. Сколько они тогда исходили, излазили, то поднимаясь к самым вершинам, то спускаясь в долину к быстрой и коварной речке, не ведая и не гадая, какую судьбу она определит ему впоследствии…
Горы, горы, речка Кокча… В то лето в его жизни произошли два важных события: он влюбился в Земфиру, сокурсницу по геологоразведочному факультету того же Ташкентского университета, принявшую участие в поисковых работах; а когда вернулся из похода, получил от старшего брата письмо, доставленное студентом-земляком, побывавшим в Кабуле на каникулах.
Брат писал, что по-прежнему работает начальником уездного царандоя — на эту должность он назначен был еще при Амине, — что об отце сведений пока не имеет, высказывал мысль о возможности ухода его за кордон. «Ты же знаешь его фанатизм, упрямство и приверженность Корану, — осуждал он открыто, как и бывало ранее, отца, с чем не всегда соглашался Абдулахаб и из-за чего между братьями возникали ссоры. — Его всю жизнь учили владеть оружием и повиноваться, вдалбливали в голову, что не существует бога, кроме Аллаха, и нет более правоверных на свете, кроме мусульман, осуждали дружбу с шурави, считая это вероотступничеством; и отец не сумел понять, что режим Амина был обречен с самого начала, когда тот, расправившись с Тараки, захватил власть; не оценил того громадного значения, которое имеет интернациональная помощь Советского Союза, спасшего Апрельскую революцию, афганский народ от векового рабства и нищеты…»
Абдулахаба не очень-то огорчили распри отца со старшим братом — они и раньше бывали, — а вот что отец, вероятно, жив — обрадовало; кто из них прав, кто виноват, он не задумывался: время — лучший судья, оно рассудит; главное, что Абдулахаб может спокойно учиться — уж коли брата не отстранили от работы в царандое, то его и подавно не тронут.