Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

— Выпить, поговорить — эт мы всегда рады, — счастливо заулыбался старик. — А когда зайтить-то?
— Да хотя бы сегодня, хоть сейчас. Мы вот вышли вечерним воздухом подышать.
— Дык эт я мигом. — Оглядел себя. — Вот только пинжак сменю. А можа, чуть попозже? Бабка моя тоже ни к хрену негодная, самому приходится за коровкой ухаживать, кормить, доить…
— Можно и попозже. Управляйтесь и приходите, а мы пока стол сообразим.
  
— Ладушки, Николаша. Вот спасибо тебе, едят тебя мухи с комарами.
— Не придет, — усомнилась Наталья, когда они отошли от дома Кусаткина.
— Придет, — засмеялся Николай. — Не придет, а прибежит, несмотря что ноги больные.
Кусаткин действительно не заставил себя ждать — явился, едва стол начали накрывать, веселый, довольный и в другом, более чистом пиджаке. Увидел на столе большую бутылку «Столичной» и вовсе засиял.
— Это ведь сколько ее, едят ее мухи с комарами, я не то что в рот не брал, в глаза видеть не видывал. Небось из Москвы привез? — спросил он у Николая.
— Почему — из Москвы? Теперь ее и в Бутурлиновке продают. — Николай с интересом наблюдал, с каким вожделением старик поглядывает на бутылку и на закуски, время от времени сглатывает слюну. — Присаживайтесь к столу, — не стал томить его более Николай. — Пока они накрывают, мы по рюмочке пропустим.
Старик сел и удивленно посмотрел на мать Николая, поставившую на стол новое блюдо.
— Да куды же это, едят вас мухи с комарами? На свадьбу, что ли?
— Закусывай, ешь, — ответила мать. — Сынок к нам в гости не часто приезжает.
— Петр Васильевич, а как же ты? — крикнул Кусаткин своему приятелю и прежнему собутыльнику. — Можа, подымешься? Рюмочку, а оно и полегчает.
— В другой раз, — отозвался отец. — Выпейте за меня.
— Ему нельзя, — вступилась за отца мать. — Врач не разрешает — нервы.
— Нервы, оно так, едят их мухи с комарами. — Старик потянулся к рюмке, едва Николай налил ее: — Ну, будем здоровы, — и одним глотком осушил рюмку. Вытер рукой губы, помотал довольно головой.
— Кстати, Дмитрий Никитович, — перешел Николай к главной теме, — а почему вы отказались в этом году сторожить на току? Работенка там не такая уж трудная и привычная вам.
Старик подумал, мотнул головой и, хитровато глянув на Николая, усмехнулся:
— Оно верно, не трудная и привычная. Только по нынешним временам платят дюже мало.
Похоже, он разгадал, куда клонит Николай, и ловко ушел от откровенного ответа. Видимо, Николай поспешил с вопросом. Пришлось искать обходный маневр.
— Говорят, у вас собираются из колхоза совхоз делать? — Николай налил еще. — Как вы считаете, к лучшему это или к худшему?
— Знамо дело, к лучшему, — понимающе заключил Кусаткин и опорожнил и эту рюмку.
— А чем? В чем тут резон?
Старик хитровато подмигнул Николаю:
— Резон есть, Николаша, — в совхозе больше платят.
— Но в колхозе хлеб дают, солому, сахар, растительное масло.
— Дають. Кому надо. А кто и так береть, бесплатно. Вот теперь и прикинь: денег в совхозе платить будут более, а хлеб и прочее по-прежнему бесплатно.
— Но ведь это воровство, и рано или поздно отвечать придется.
— Верно рассуждаешь, — похвалил старик. — Сколь веревочке ни виться, конец будет. Вот тебе и сказ на твой вопрос, почему я не пошел ныне в сторожа. — Старик просительно посмотрел на бутылку, отблагодари, мол, за откровенность.
Николай налил.
— Значит, воровали?
— Воровали, — кивнул Кусаткин. — А кому хочется в тюрьму садиться, срамиться на старости лет? То-то и оно, — заключил он грустно и отхлебнул немного.
— Но вы-то тут при чем? — не понял Николай.
Старик согласно кивнул, закусил.
— А ты у жинки своей спроси, при чем… Бригадир наш, которого ныне величают Владимиром Кузьмичом, бандит с большой дороги. Присосался к колхозу, как паук кровопивный, не отдерешь. Дружками обзавелся и из милиции, и из района, попробуй, возьми его голыми руками.
— Почему голыми? У вас же факты! — в порыве воскликнул Николай. — Стоит вам только дать показания…
— Показания? — Старик будто сразу протрезвел. Покрутил рюмку, допил. — Нет, мил-человек. Ты побыл тут да уехал, а нам с бабкой век доживать, и я не хочу, чтоб мне красного петуха под крышу пустили. — Он хрустнул малосольным огурцом, пожевал по-стариковски с шамканьем и причмокиванием, вытер ладонью губы. — Спасибо за угощеньице. Рад был поздравить Николашу с приездом. — И тяжело поднялся. — Пора итить, а то бабка заждалась небось. Приспичит — то водицы ей, то еще чего. Шестой год мается и меня мает. А куды поденешься?..
Николай понял, что большего от старика ничего не добьешься, пошел его проводить. Но ошибся. На улице старик вдруг сам заговорил о том, что его интересовало.
— Я — што, я винтик маленький, сторож, чего видел, чего нет. А вот ты, Николаша, ключик к Маняше Таковской подбери. Та, едят ее мухи с комарами, — перешел на прежний, веселый лад дед, — знает премного. Манохин, не смотри, что молод, а знал, когда воровать — ночью легче попасться. Вот и возил машинами при ясном солнышке у всех на глазах. А куда — пойди, проследи. Сказывают, частенько он наведывался к Сиволапу. А еще — до Маньки Таковской — Танька у него была, Иван Ефимыча дочка. Ту крепко, сказывают, одаривал. Помнишь ее, кажись, твоя ровесница?
Еще бы не помнить Татьяну, первую любовь Николая. Нет, она была не ровесница и Николай в одном классе с нею не учился, но в школу и из школы нередко шли вместе.
Николай понимал, что старик в свидетели не пойдет, но и то, что он рассказал, ценность для суда имело немалую. Надо было выведать еще кое-что у любовниц Манохина. Маняша Таковская вряд ли что расскажет — зачем ей портить свою репутацию перед мужем, — а вот Татьяна…
Отцу полегчало — уколы, массаж, растирание мазью подняли его на ноги, — он мог ходить по комнате, обедал за общим столом, порывался поехать в город, в суд и «дать там разгону», но Николай сдерживал его, уверяя, что отец только испортит дело, он разберется сам и тогда с убедительными фактами, а не с голыми руками явится к прокурору. Отец с трудом поддался уговорам.
Целыми днями Николай расхаживал по селу, бывал в поле, разговаривал то с одним, то с другим, собирая по крупицам компрометирующий бригадира Манохина материал: один видел, как в прошлом году он кутил с кладовщиком маслозавода, а потом отправлял туда машинами подсолнечные семечки, зачастую не привозя на них приемные накладные; второй оказался невольным свидетелем незаконной сделки с инженером Сельхозтехники: твои — мясо и мед, наши — запчасти, третий слышал от соседки, что «Владимир Кузьмич своей полюбовнице Маньке Таковской дубленку подарил».
И хотя не всему можно было верить, вернее, не все можно было доказать, Николай не сомневался — во всем виноват Манохин, и есть все основания привлекать его к судебной ответственности.
Пытался Николай вызвать на откровенную беседу и Марию Таковскую, но, как и предполагал, она при первом же слове о бригадире шарахнулась в сторону, бросив злое и оскорбительное:
— У своей жены порасспрашивай о нем, она тоже с ним пшеничкой распоряжалась.
— Куда ей до тебя. Ты из молодых, да ранняя, — только и сумел ответить Николай.
Он еще раздумывал, стоит ли встречаться с Татьяной, и что это дополнит к уже имеющимся сведениям, как однажды вечером, возвращаясь домой от очередного собеседника, увидел ее у кусаткинского двора. Она разговаривала со старухой и следила за приближающимся Николаем — не иначе, поджидала его. И когда он поравнялся, ласково пропела:
— Здравствуй, Николаша. Тут о тебе на селе только и разговору, а я никак увидеть не могу моего школьного товарища. А сам не догадался зайти. — Она говорила с улыбочкой и прежней привычкой кокетливо поводить плечами. Она, как и прежде, была красива, загорелая до шоколадного цвета, но начала уже полнеть и терять былую стать. Оставила старуху и направилась к нему. Протянула руку. — А тебя и впрямь не узнать. И куда глядели мои глаза, — захохотала она, бесцеремонно беря его под руку. — Я как раз к вам собралась. — Еще раз окинула его с ног до головы и, когда отошли от осуждающе покачавшей головой старухи, подтвердила: — Да, к вам. И знаешь зачем? Чтобы посмотреть на тебя. Кралю твою видела. Ничего. Но… Огонька, что ли, в ней маловато? — Внезапно остановилась. — А чего теперь к вам идти? Тебя я увидела. Пойдем лучше ко мне, ведь нам есть о чем поговорить?