Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

— Если что — подходи. Подмогнем!
* * *
Войдя в палатку связистов, Саша окончательно расстался с остатками наивных иллюзий…
В завешенном мокрыми простынями углу сидели человек пятнадцать в ушитой, по тыловой моде, до безобразия форме дедушек и насмешливо разглядывали в упор затравленно озиравшегося по сторонам, насквозь пропыленного Сашу. Перед ними, вытянувшись по стойке «смирно», стоял Удод; забитый связист-«колпак», один из немногих в этом подразделении, ходивший вместе с комендантским взводом в горы.
  
«Знают уже!» — ошеломленно пронеслось в голове Саши. В ушах звенело, от лица отхлынула кровь, а в животе образовалась гулкая знобящая пустота.
— Ну, ты! Стукачок! Вылетел пулей из хаты и постучал, а мы тут прикинем, пускать тебя, козла вонючего, или нет. Бегом! — прошипел один из здоровячков.
Выбирать необходимо было здесь и сейчас. Или — или. Если не сейчас, то потом уже будет поздно. Как ни как, а полгода Саша уже прослужил и все армейские нравы испытал на собственной шее. В какие-то ничтожные доли секунды невероятно ускоренным и сверхобостренным чутьем он проанализировал все, что ему было известно о подобных ситуациях, и, не веря собственным ушам, ответил, делая, наверняка, первый в своей жизни по-настоящему серьезный выбор:
— Да паш-шел ты!
Ощущая, как дрожат руки и предательски слабеют ноги, он небрежно закинул грязный вещмешок на голую сетку койки и вошел в проход между кроватями.
Как ни была сильна его растерянность, а в проход он зашел весьма предусмотрительно. К сожалению, это не помогло — Саша не имел ни силы Братуся, ни навыков Горы, ни даже гибкой и расчетливой дерзости Шурика. В полной тишине к нему стремительно-уверенной походкой подлетел один из дедов и небрежно влепил оглушительную пощечину.
Дед прекрасно знал, что делает. Ударив, он тут же отступил на шаг, а когда Саша, звонко закричав и беспорядочно замолотив воздух кулаками, с закрытыми глазами ринулся в безнадежную атаку, — чисто и сильно въехал ему сапогом между ног. Пока бывший рядовой четвертой роты корчился на загаженном полу, «дедулька» за волосы вывернул ему вверх голову и, смачно плюнув в лицо, благодушным голоском пропел:
— Ничего, выблядок! Я тебя еще не так достану!
К отбою, наступившему для Саши на два часа позже обычного, его успели избить еще дважды, правда, не так больно и страшно, как в первый раз.
Саша долго не мог заснуть, мучился от мысли, что с ним поступают правильно, так как он этого заслуживает; может, именно так и нужно поступать с теми, кто предает своих товарищей.
К утру он, правда, немного смирился: безропотно вместе с остальными затурканными молодыми убирал территорию и палатку. А перед разводом чистил чужую обувь и подшил четыре подворотничка.
* * *
Вообще-то, если говорить честно, с Сашей ничего сверхъестественного не произошло. Обычная разборка старых с молодыми, которые должны знать свое место и время. Они случались и в боевых подразделениях. Молодые и там намного чаще стояли в нарядах, на тяжелых постах в караулах, убирали палатки и территории рот. Но чтобы так вот три раза за день избить молодого — это было принято лишь у тыловиков, которые в рейды не ходили.
О том, что творилось в этих подразделениях, можно было судить, скажем, по такому случаю: в январе 1983 года трое «обдолбленных» старослужащих роты охраны, связав, бросили молодого сержанта в окоп, облили авиационным керосином и подожгли. К тому времени, как его потушили, у сержанта обгорело чуть ли не девяносто процентов кожи. Погода стояла нелетная, в Кундуз потерпевшего так и не отправили, и от его стонов и истошного крика, — а в то время санчасть еще находилась на территории палаточного городка, — почти двое суток не спал весь полк. Когда же он наконец-то умер, все вздохнули с облегчением.
Конечно — крайний случай, но то, что произошло с Сашей в роте связи, случалось каждый вечер и каждую ночь во многих тыловых палатках гарнизона. Другой вопрос, что подобные вещи не всегда сходили дедам с рук. Тут все зависело от офицеров. Им, вообще-то, было выгодно при помощи дедов держать в руках любого строптивого солдата из молодых. Да и сами дедушки постоянно ходили под топором, их в любой момент можно было за неуставные отношения «пустить по статье», на худой конец припугнуть трибуналом — до мокрых штанов.
Пугали, правда, не многие, в основном из числа добросовестных и рьяных служак. И совсем уж редко случалось, когда самим душарам удавалось «обламывать» зарвавшихся стариков. История с Горой и Гусем — наглядный тому пример, да еще и с благополучным исходом. Но история эта — исключение, а правило было совсем иным.
Полтора года тому назад в минометную батарею второго батальона — боевое, между прочим, подразделение — пришел здоровенный, выросший на цирковом манеже парень. И вдруг совсем неожиданно он угодил в немилость к одному сержанту-недоростку, который, прежде чем стать крутейшим замком, был не менее крутой чмариной, чуть ли не первой в батарее.
Циркач оказался парнем крепким и сразу сумел постоять за себя перед дедушками. В подобных случаях старослужащие, тем паче сержанты, поступают просто: изо дня в день ставят «оборзевшего духа» в наряды и ждут первого неминуемого прокола. Так и тут — на третьи бессонные сутки Циркач среди белого дня, стоя, уснул под грибком. Мимо «страшного сержанта» это нарушение ну ни как не могло пройти незамеченным, и он, куражась, затушил меж бровей дневального сигарету. В ответ, окончательно измордованный Циркач, не вдаваясь в объяснения, по самую рукоять всадил штык-нож в дедушкино темечко.
Он отсидел на гауптвахте больше месяца, после чего его забрал к себе принципиально набиравший пополнение исключительно из числа постояльцев гауптвахты бывший командир разведроты. Дело замяли, и Циркач, благополучно доходив с разведкой до дембеля, ушел на гражданку с медалью «За отвагу». Удивительный парень — единственный в полку, носивший на операциях спаренную АГСную ленту: почти тридцать килограмм, помимо собственного груза!
Ну а самым трагическим случаем в части была, без сомнения, история Петра Градова.
  
Глава 15
 
Это ЧП еще совсем свежо в памяти солдат, тем более что с Градовым оказался хорошо знаком Гора, начинавший вместе с ним службу на термезском полигоне.
Бывший Сашин шеф, сам далеко не подарок, рядом с Градовым казался жалким сопливым мальчишкой. К моменту призыва двадцатитрехлетний Петр был уже женат, имел детей. Он окончил машиностроительный техникум, учился заочно в политехническом институте, был кандидатом в члены партии и вдобавок ко всему депутатом Челябинского горсовета.
С огромным, грамотным и толковым мужиком в карантине считались даже офицеры. Но по совершенно непонятным причинам по прибытии в боевую часть его засунули в самую захудалую дыру — роту охраны аэродрома. И там случилось самое худшее, что только может произойти с молодым солдатом в Советской Армии — он очутился один среди старослужащих-бабаев.
Около недели Градов терпеливо стоял на посту — «за себя и за того парня», а потом взбунтовался. Не управившись со строптивым салобоном своими силами, урюки традиционно попросили помощи у своих. Объединенными усилиями среднеазиатского землячества им удалось Градова зверски избить. Но отнюдь не сломить…
На разводе, ни от кого не прячась, Градов подошел к командиру подразделения. Тот же, не долго думая, со словами «Здесь тебе, выродок, не Дом Советов!» — послал его куда подальше. Но Петр был не тот парень. Пресмыкаться перед бабаями он не стал и в тот же вечер от души отделал троих из них.
Быстро сообразив, что просто так душару им не обломать, бабаи решили провести показательную экзекуцию.
И на следующее утро толпа соплеменников, изрядно попинав ногами, под обкуренный смешок закопала Градова по шею в кучу песка. В течение всего дня урюки, празднуя грандиозную победу, гоняли косяк за косяком и поочередно оправлялись Градову на голову. Когда же он, то ли от холода, то ли от невыносимого отчаянья, потерял сознание, тело выволокли из ледяной ямы, развязали и, словно падаль — вниз головой, засунули в мусорный контейнер.