Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)

Прибыли. Вот он — Азадбаш. В моей памяти сейчас название этого узбекского поселка четко ассоциируется с иными звучными названиями других населенных пунктов — Аушвиц, Треблинка, Майданек. Тогда — иначе…
Таких огромных воинских частей я вообще в глаза не видывал. В этой дивизии, наверное, весь наш полк на одном плацу уместился бы. Двухэтажные кирпичные казармы. Вообще, все здания — каменные! Площадь перед лазаретом больше полкового палаточного городка. Круто.
  
Начали распределять по подразделениям. Тут уже местные суетятся. Пошли страшилки. В первой и четвертой ротах — сразу вешайтесь, десантура… в седьмую тоже не идите — чурки сами повесят. А куда идти-то, мы ведь не выбираем!
Тут, слава тебе Господи, случилось самое настоящее чудо. Слышу: «Есть с Донбасса?!» Поворачиваю башку. Стоит какой-то сержантик, а рядом с ним — с ума сойти можно — Дима Кушнир! Краснолучанин, вместе несколько лет по одному рингу чижиками скакали. Маленький, крепенький — эдакий бультерьерчик. Такой же, как и до армии — котяра самодовольная! Стоит, руки в карманы, выпятил место, где у нормальных людей брюхо растет и с наглющим выражением рассматривает вновь прибывших. Вверх торчит, добирая хозяину роста, несломимый никакими жизненными ветрами русый хаер на прямой пробор. Ору, что дурной: «Димка». Подлетели, обнялись.
Поговорить не успели. Дима что-то кивнул сержанту, тот схватил мои документы и к писарю. Я не стал ждать, пока Толик соизволит вспомнить о себе, хватаю его бумаги и всучиваю их сержанту. Тот давай упираться:
— С Донбасса?
— Да, — говорю, — с самого…
Сержант ушел, через минуту от столов комсостава крик: Бобров, Семин?!
Подходим. Нам суют по какой-то бумажке (тогда про себя отметил, что они очень уж похожи на билеты в нашу городскую баню), и говорят — шестая рота!
Пошли вместе с сержантами. Новый дом, вроде как.
* * *
Как оказалось, первый взвод шестой роты был «блатной». Замкомвзвода, сам дончанин, набирал (посылая гонцов к прибывающим партиям) в свой взвод только «донбасских». Землячество жило в общем расположении, но отдельно от иных взводов. В маленькой казарме на сорок коек. В подразделении не было ни чурбанов, ни десантуры. Тихо и спокойно. Начали обживаться.
Порядки — конечно, не Остер, но после полка — не возрадуешься. Койки заправляются по «нитке», и потом кант одеяла отбивается с помощью бляхи и табурета. В результате идеальный ряд ощетинившихся острыми углами матрасов. Укладка свернутой в сахарную голову подушки, вообще — самостоятельный жанр искусства. Уборка тоже — далеко не ремесло. Оценивают замкомвзвода во главе со старшиной и дежурным по роте. Демократично — все выставляют оценки. Кто по общим результатам занял последнее место — убирает территорию. Всю территорию — вокруг корпуса казармы. Если у кого-то в тумбочке что-то неуставное, то лучше сразу в бега, легче отделаешься.
Все меркнет перед ПХД в пятницу (парко-хозяйственный день). Все койки со всех казарм выносятся на улицу. В помещение вносится мешок пустых бутылок, которые тут же, в отдельном углу, бьются прямо на полу. Каждый молодой хватает несколько кусков стекла, становится раком на две выделенные ему половицы и, соскребая верхнюю стружку вместе с мастикой, начинает двигаться от одной стены к противоположной. Когда полы выскоблены, их тщательно натирают мастикой с помощью круглой щетки, надеваемой на ногу. Потом приносят «машку» — квадратный деревянный помост с набитыми на дно сапожными щетками и блинами от штанги, для общего веса. У «маши» есть две т-образные тяги — спереди и сзади. Четверо бойцов этой «машкой» сначала просто натирают полы — до лакового блеска, а потом еще так хитро протягивают через половицы на счет, чтобы на полу получился «шахматный рисунок». Выбиванием матрасов, чисткой туалетов и мойкой окон занимаются другие, не «половые» команды. ПХД начинается с подъемом и заканчивается к отбою.
Еще надо и за собой следить. Мы практически все приехали в рванье: где деды хорошее отобрали, где износилось, где сопрело в госпитальных каптерках. Всех переодели. Поскольку оборот людей в дивизии огромный, то и снабжали ее — соответственно. Мне достались «партизанские» галифе и гимнастерка, по-заводскому залатанный, но зато совершенно новый бушлат, и брезентовый ремень. Если по поводу формы времен второй мировой народ с меня и ржал, то деды-земляки ремень заприметили сразу и предупредили, чтобы берег: «Вернешься, пригодится». Действительно, ничего лучше брезентового ремня на операцию взять нельзя — кожаный растягивается, про «деревянный» даже говорить ничего не буду.
Дома, во взводе, мы были под защитой. Попасть «под раздачу» можно было только при приеме пищи. Дивизия огромная, людей немеряно. Ели в три смены. В столовую заходили без бушлатов — раздевались на улице, на передней линейке перед корпусом роты. Оставляли по одному дежурному со взвода. Тут и начиналось. То какому-нибудь чучмеку (орава точно таких же стоит поодаль) бушлат чужой понравился, то пьяненький десантничек «грушу» себе ищет, то ретивый сержант чужого подразделения (опять же — всегда ВДВешник) норовит тебя «припахать». В столовой тоже случалось. Кто будет относить пустые тарелки со всего стола? Понятно. Только дошел с горой посуды до раздачи, а там в окне своя гора. Дежурный посудомой орет — заноси вовнутрь. Как занес так и попал. Пока за тобой не придут свои, будешь помогать наряду. А там работы — восемь ванн, и неминуемый дед-бабаюка свирепо бельмами зыркает — не пошлангуешь!
Но все это слабый отблеск заката в иллюминаторе падающего авиалайнера. За блестящей кожурой образцово-показательной дивизии жили свои черви. То, что везде называлось дедовщиной, блекло в жестоком мире Азадбаша. Я безмерно благодарен Диме Кушниру, и буду помнить о том, что он для меня сделал, до конца своей жизни. Тридцать дней из сорока я прожил в оазисе, посреди безжалостной пустыни. И, самое главное, многое узнал о выживании.
Все, что говорили о первой и четвертой ротах — правда. Седьмая отдельная тема…
Обычно во всем винят офицеров. Мне кажется, что тут особый случай. Азадбаш — это огромная пересылка всего Туркестанского военного округа. В округе 40-я армия — одна из многих. Да, было много людей из ОКСВА — вина специфического климата, все же в Афгане желтухой болели намного чаще, чем в округе. Кроме того, не все гепатитчики округа попадали в дивизию, многие ехали в отпуск. Афганцам отпусков не полагалось. Вот представьте себе, со всей Средней Азии, со всего Афгана едут люди после болезни. Служат, если это можно назвать службой, сорок дней, а потом едут по своим гарнизонам. Офицеры — точно такие же желтушники. Какая тут может быть дисциплина — все варяги! Да и недосуг было «кадетам» горбатится в чужой части — своя ждет. Пришел утром на три минуты — глянул на сержантов, все ли на месте, да и ушел… до следующего утра.
Сказать, чтобы не боролись — еще как боролись: от десяти до пятнадцати открытых судебных процессов по дивизии в месяц. Сроки такие, что закачаешься. Как на разводе зачитают, кому сколько дали, так вой стоит — в городе слышно.
Но и вершилось такое, что на уши не натянешь. То наряд обдолбился и обожрался местной чашмы, а потом прибил дежурного по штабу (чтобы спрятать тело, они засунули его в топку котельной — до половины корпуса… и уснули); то десантура отрабатывала «калабаху», да не подрассчитала — перебили шейные позвонки своему же — молодому из ВДВ (а их, своих, кстати, они всегда лупили особо жестоко); то какой-то урюк, избивая, перебил пацану сапогом половой член; то довели до самоубийства сразу двоих (бойцы перекинули веревку через забор, завязали по петле и вместе спрыгнули — по разные стороны); ну а об истории о том, как один терпел-терпел, а потом пошел и сдал всех с потрохами особистам, я вообще подробно рассказывать не хочу (последней каплей послужил дедовской спектакль, где будущего стукача принудили отсосать у бродячего кобеля).
Самой страшной считалась «отправная» седьмая рота. Если остальные формировались по убытию реабилитантов, то отправляли народ именно с седьмой. Там творилось вообще нечто неописуемое. По слухам, в ней даже десантнички «отхватывали» по полной программе.