Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)
Я поднялся из-за столика и подошел к музыканту, что пел на караоке, очередной шлягер.
— Слушай Филиппок! У тебя про Афган, песни есть? — и показал ему крупную купюру.
— Я, не Филиппок, — возразил, привыкший к капризам пьяных клиентов музыкант, — песни, есть. Вас «Каскад» устроит?
И поет «Каскад» о нас и о войне. Уходят из Афганистана, не побежденные, но проигравшие войну батальоны, не считают, музыканты, сколько нас полегло, в этом дальнем походе, и снова грустит, боевой командир, и делят на троих спиртовую дозу уцелевшие разведчики, и затихает на горных склонах ветер, когда третий раз поднимает мы свои кружки.
— Знаешь, — говорит мне мой товарищ, — Много у нас в жизни было и хорошего и плохого, да и будет еще много чего, но, — Николай, подыскивая сравнение, сделал энергичный жест рукой, — Афган. Афган, это навсегда.
Мы выпили еще по одной. На следующий день я уехал.
Один раз в году второго августа, я не хожу на традиционную встречу десантников. Я иду к большому светлому дому, купол которого, минарет, украшает полумесяц. И каждый раз вижу в своей памяти, как стоит готовая к бою рота, и доносится до нас глубокий звучный голос, это муэдзин призывает к молитве правоверных, а снайпер поднимает винтовку и стреляет. Человек падает с купола мечети. И материт ротный, снайпера за зря погубленную человеческую жизнь. Но ушло воспоминание, и, войдя во двор, я в домике, примыкающем к мечети, совершаю ритуальное омовение, и вхожу в здание.
— Как обычно? — спрашивает меня мулла.
Я молча киваю головой, и встаю на молитву.
Мулла нараспев читает на арабском языке Суры из Священной книги — Корана, а затем совершает поминальную молитву.
Я тоже молюсь, только на русском языке, и поминаю в своей молитве, всех солдат сорокой армии, живых и мертвых. И еще молюсь о душах тех, кого мы убили на этой проклятой войне. Имена же их Ты, Господи знаешь. Потом выхожу из мечети и, раздав садака, иду домой.
Дома меня ждет моя семья, жена и сын. Накрыт стол. Я сажусь и да простит меня Аллах, выпиваю. Первую! За Афган! Вторую! За то, что живыми вернулись! Третью. Молча, стоя, до дна.
— Запомни мой мальчик, — говорю я своему сыну, — воевать можно и нужно, только когда ты защищаешь свою семью, свой дом, страну. Все остальное дерьмо в красивой упаковке. Запомни!
Мальчик кивает головой, все это он уже слышал много раз, может и запомнит.
— Пап! Можно я пойду погуляю? Меня ребята на улице ждут.
Гуляй мой мальчик. Гуляй. Хочу верить, что когда ты вырастишь, тебе не придется убивать, чтобы не быть убитым.
Бобров Глеб Леонидович
Солдатская сага
Светлой памяти Сергея Звонарева и Александра Катаева посвящается…
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты…Файзабад
Цезарь
Второму мотострелковому батальону крупно повезло: у него было сразу два патриарха, две живые легенды — майор Масловский и капитан Ильин. Первый комбат, второй — начальник штаба батальона.
Хороший тандем, хотя близкими друзьями они никогда не были, что, впрочем, и не удивительно: слишком уж разные, непохожие.
Мирослав Бориславович Масловский был хрестоматийным примером «белокурой бестии» и в прямом и в переносном смысле этого слова. Рост под метр девяносто, атлетическое сложение, блондин, красавец и неутомимый покоритель женских сердец, умен, бесстрашен и находчив. Прибыв в полк на должность начальника штаба батальона, он уже через несколько месяцев стал комбатом. Его блестящей афганской карьере, видимо, нет равных: за два с небольшим года три воинских звания — капитан, майор, подполковник; три должности начштаба, командир батальона, зам. командира полка по боевой части; три боевые награды — медаль «За отвагу», ордена Красной Звезды и Боевого Красного Знамени. Плюс ко всему любовь и уважение личного состава. И ни одного ранения, ни одного взыскания. Между собой мы его называли Масол.
Капитана Ильина уважали не меньше, а может быть, даже и больше (офицеры уж точно), но вот любить — не любили. Не та порода. Да в солдатской любви он особо и не нуждался. Внешне Ильин был полной противоположностью своего напарника. Чуть выше среднего роста, жилист, сух и педантичен до неприличия, не идущий ни на какой компромисс в делах которые касались службы.
Афганская война наложила на лица комбата и начальника штаба свои, особые, отпечатки. Комбат имел типичное лицо древнего германца (как я себе их представляю), Ильин же — классического римлянина. В полку его все так и называли — Цезарь.
Лет через пять после увольнения, навестив в Харькове своего сослуживца, я услышал фразу, которая очень точно охарактеризовала эту пару. Уже было немало выпито, много чего обговорено, и неожиданно разговор коснулся старой и избитой темы: а кто все-таки из них «круче»? И тогда мой близкий армейский друг и напарник Валера Доброхвалов выдал:
— Не знаю, не знаю… Но думаю, что если их двоих с разных сторон запустить в кишлак, то все, конечно, смотрели бы на Масла, но живым вышел бы Цезарь!
Валера, безусловно, прав — не повезло бы комбату.
* * *В высокогорной провинции Бадахшан, где дислоцировалась наша часть, «советская власть» распространялась только на административный центр — город Файзабад. Вся остальная территория полностью находилась под контролем духов. Правда, не равномерно. Были районы, куда можно было «лазить» довольно спокойно, а были и такие, которые мы называли не иначе как «жопа». Такой «задницей» считался, например, трижды проклятый Карамугуль, откуда мы ни разу не возвращались без трупов, или Бахарак, где тоже погибло немало ребят и где я в первый раз близко встретился с капитаном Ильиным.
Неподалеку от кишлака Бахарак еще со времен борьбы против английских колонизаторов находилась старая афганская крепость. Теперь там расположилась наша «точка» — первый батальон. С этим местом в полку связана очень похожая на правду легенда.
Первый командир полка, Батя, вводивший часть в Афганистан, в свое время якобы учился в военной академии вместе с Ассадуло Басиром, который после апрельского переворота ушел в оппозицию и теперь возглавлял крупное (ориентировочно полторы-две тысячи бойцов) формирование. Оно контролировало территорию от Файзабада до пакистанской границы и едва ли не треть всего Бадахшана. О том, что 860-м особым мотострелковым полком командует именно Батя, Басир, говорят, узнал в январе 1980 года, когда полк еще стоял в советском городе Хорог и только собирался в Афганистан. Старой дружбы Басир не забыл и встретил бывшего однокашника по-братски. Полк прошел девственными дорогами высокогорья до самого Файзабада практически без потерь. А вот другая часть, направлявшаяся сюда чуть раньше, была почти полностью уничтожена, не дойдя и до Кишима.
Когда полк обосновался на новом месте, между старым подполковником и Басиром, как гласила легенда, якобы был установлен негласный нейтралитет, и они два года друг друга не трогали. И более того, за все это время ни разу 860-й не был обстрелян с северных и северо-восточных высот. То же самое было и в Бахараке — вотчине Басира. На «точку», а это сорок километров, с утра до вечера свободно гоняли не только практически не охраняемые мини-колонны, но даже и одиночные машины. Каждое лето восемьдесят первого и восемьдесят второго годов офицеры первого батальона ежеутрене мотались на полковой развод в обыкновенном «уазике».
Пятнадцатого декабря 1982 года на замену Бате приехал подполковник Рохлин, а семнадцатого вечером, то ли не зная о том, что старый друг еще не уехал, то ли в виде прощального салюта, Ассадуло напомнил всем, что он еще жив, и устроил грандиозный обстрел полка. Но, по всей видимости, знал, и ни одна мина, ни одна очередь крупнокалиберного пулемета не легла в районе штаба или офицерских модулей.