Быстрее империй (СИ)
Держать же артели на Уналашке было без надобности. Какая в принципе разница, кто именно забивает зверьков? И конкуренты, и союзники, и алеуты, и коряки всё одно сдавали упромышленное Жилкину, оставленному здесь приказчиком вместо Комкова. Пока мы честно придерживались охотских цен, такая политика вполне оправдывала себя.
Прочие вопросы взял на себя Бичевин. Соблюдая договор, он, что называется, был святее Папы Римского. С помощью Слона и Тунгуса держал в узде алкашей и гопников, защищая островитян от произвола и регулируя промыслы. Иркутского купца уважали и побаивались, несмотря на его нелегальное положение.
Питерского ревизора из Сибири давно отозвали, но дело ещё тянулось, и формально Бичевин числился в бегах. Однако напоминать ему об этом, тем более тыкать шатким положением в глаза, смельчаков не находилось.
Купец сразу поставил себя так, что никто не смел возражать его слову, ставить под сомнения полномочия, а я, желая избавиться от лишней обузы, всячески поддерживал креатуру. Как словом, так и небольшими презентами. Номенклатурный спецпаёк включал в себя разнообразную экзотику — вино, фрукты, сладости. Вспоминая во время поездок о мелочах, я добавлял к посылке то хитрый инструмент, то что-нибудь из одежды или снаряжения.
На этот раз решил завезти на острова календулу. Отечественная медицина всё ещё пребывала в варварстве и ноготки, вездесущие в моём времени, отыскались с трудом только во Франции.
— Цвет заваривай или настаивай на водке, — проинструктировал я Бичевина. — Но в нутро не давай, примочки делай. Хорошо от гнойников помогает. А семена попробуй посеять, кто знает, может взойдут.
Бичевин распаковал посылку, наполнив комнату запахом яблок. Мы закусили, выпили вина и только тогда, пользуясь благодушием купца, я попросил отпустить с Окуневым бичевинских корабелов во главе с Кузей.
— Тебе здесь без леса они всё одно не нужны, а я дальше двигаю, там плотникам найдётся работа.
— Меня не зовёшь? — хмыкнул он. — Думаешь, корни уже здесь пустил?
— Позову, как обстроюсь. Но ты же промыслом занимаешься, а там другие заботы.
— Пожалуй, годика два или три ещё поживу здесь, — крякнул Бичевин, соглашаясь. — Хорошо тут. Вольготно. Ну а уж потом как наемся буранов, приеду к тебе в твой рай.
Глава четвертая. Новый след
Глава четвёртая. Новый след
Привычно пропустив зиму и большую часть весны, я, прежде чем пускаться в торговую круговерть, посетил Арзамас. Легализовавшись в Охотске, я мог забыть про «родной» город. Но одна голова хорошо, а две головы при двух документах лучше, и потому раз в пять лет — на больший срок паспортов людям власти не выдавали — я заскакивал на историческую родину.
Урегулировав дела, связанные с городскими службами, податями и прочими гражданскими и сословными обязательствами, я пришёл выправлять паспорт.
— Что у тебя там, в Сибири? Говорят нелады? — добродушно спросил чиновник, имя которого я, получив паспорт, каждый раз благополучно забывал.
Мои нелады с камчатскими или охотскими властями вряд ли его волновали. Главное чтобы я здесь все повинности исправно нёс, а если что там учинил — пусть у тамошних начальников и голова болит. Спросил он так, разговор поддержать или скорее продемонстрировать собственную осведомлённость. Получая всякий раз песца или лисичку в подарок, мелкая бюрократия заискивала до омерзения.
— Кто говорит? — слегка удивился я.
— В прошлом году приезжал один, про Сибирь рассказывал, — охотно пояснил собеседник. — Говорил, мол, вы купцы там друг друга режете почём зря. От мехов совсем головы потеряли. А про тебя, говорил, что петля, мол, плачет.
Упоминание неизвестным гостем моей скромной личности насторожило. Во-первых, я избегал рекламы, а, во-вторых, в Сибири меня принимали за местного купца и про «арзамасские корни» знали единицы. Кто-то определённо взялся за следствие. Но кто? На конкурентов мало похоже, не те у них возможности, да и чего они забыли в Арзамасе? Мафия в восемнадцатом веке имела не тот масштаб, что в двадцатом. С властью я покуда не ссорился, если не считать иркутской эпопеи, причастность к коей, как я надеялся, до сих пор оставалась тайной. А не тот ли это знакомец Брагина, что рыскал в прошлом году по Нижнему Новгороду и обещал появиться на ярмарке? И не он ли, побывав инкогнито на Кадьяке, обронил там монетку?
Значит, неуловимый засланец из будущего вновь появился на горизонте. Ожидать, что он ищет меня, чтобы передать весточку от знакомых, не приходилось. Скорее всего встреча не сулила мне ничего доброго, а значит стоило знать о человеке побольше. И вот в моих руках оказался вдруг кончик ниточки. Ну что ж, попробуем этот клубок размотать. Стараясь выглядеть невозмутимым, я поинтересовался, как тот человек выглядел и кем представился?
— Я с ним чай не пил. Сущая лиса, — чиновник кивнул на шкуру чернобурки, словно это могло подтвердить правоту его слов. — Всё больше возле Фёдорыча крутился.
Фёдорыч был начальством. Слишком крупным, чтобы простому купцу, вроде меня, так запросто расспрашивать его о прошлогоднем собутыльнике. Но если этот тип тот, о ком я подумал, одним только чиновничеством он не ограничился. Наверняка попытался выведать что-нибудь у здешних купцов.
К ним я и отправился. Следует заметить, что купцы центральных губерний были не столь свободны в словах и поступках, как их собратья с фронтира. В парадоксальном сочетании с наглостью, осторожность была ведущим жизненным принципом сословия. Но здесь, в центральных губерниях, осторожность относилась к иному роду — была она не звериная, как на фронтире, где ожидаешь честной схватки пусть и с лживыми людьми, а человеческая, заимствованная у царедворцев и вообще людей подневольных.
С трудом удалось распутать узелки интриги. По намекам, отговоркам, неохотным кивкам складывалась картина. Интересующий меня человек беседовал, как выяснилось, со многими, и с каждым говорил о разных вещах, а моё имя всплывало, как бы между прочим, в перечне ли купцов, которые промышляют на стороне, среди ли городских богатеев, жертвующих на храмы или торговцев, что закупают ружья у Павловских мастеров. А всплыв, тут же погружалось, затираемое в памяти пустым разговором, о том и о сем. Так что не всякий из собеседников сразу и вспоминал о такой мелочи, как моя персона, а все больше напирал на выходку, какую учинил чиновник перед уходом. Не иначе мой оппонент насмотрелся кино про Штирлица, а как завещал нам товарищ штандартенфюрер — запоминается последняя фраза.
— Егором Никитиным он назвался, — всплыло в разговоре имя.
С именем стало проще. Теперь можно было попытать удачи и в Нижнем Новгороде.
Перескочив на Волгу, я вдруг оказался среди громадной флотилии лодок, корабликов, галер. Суда, пристани, постройки на набережных и спусках украшали флажки и ленты, а люди, стоящие на берегу, вырядились в праздничные одежды. Без устали гремели колокола, шумели толпы, где-то в Кремле палили из пушек и ружей.
Как-то неудобно, даже, пожалуй, опасно, спрашивать о том, что знают все, но из обрывков разговоров, криков причина торжеств объяснилась — в Нижний Новгород прибыла императрица. Прибыла с верховий на эскадре из галер и лодок, с огромной свитой знати, послов и сонмом прислуги.
Как ни странно, но особых мер безопасности власти не приняли. Никаких гренадеров или казаков, проверяющих паспорта на улицах, никаких патрулей, блокпостов, никаких зачисток или высылки ненадёжного элемента. Люди самых различных званий и сословий шатались свободно по набережным и спускам. Они от души веселились, кричали патриотические лозунги, с любопытством обступали вельмож. Многие, как я заметил, пребывали уже под хмельком.
Не застав Брагина дома, я отправился на почтовую станцию, которая располагалась в двух шагах от Кремля. Её двор сейчас напоминал штрафную стоянку. Клиенты, побросав кибитки, отправились смотреть на самодержицу и её пышную свиту. Ямщики пост не покинули. Используя высочайший визит как удобный повод, они вместе с комиссаром устроились в избе и выпивали за «многие лета» государыни.