Воин-Врач V (СИ)

— Напомни после, Абрам, я тебе хохму расскажу, как один твой соплеменник на торгу мошну нашёл в шестой день седмицы, — улыбнулся Чародей.
— Ха! Это он мине расскажет, ви слыхали? Да за ту хохму ещё моя прабабушка насмехалась над моим прадедушкой, светлая им память! — энергично ответил Абрам, одновременно, кажется, поддёргивая подол хламиды, усаживаясь на лавку и выхватывая, обжигаясь, чебурек из-под крышки котла, которую приоткрыл ему, дружелюбно улыбаясь, сам патриарх Всея Руси.
    
Глава 18
 
Раки Моссада
 
Как и предполагал прозорливый не по годам великий князь, старый Абрам оказался вовсе не так прост. И даже ещё сложнее и хитрее. Но и у нас в одной на двоих голове на плечах было, чем его удивить. И озадачить.
Замечательно посидели, ничего не скажу, очень хорошо. Расходились несказанно довольными и сам собой каждый, и всей неожиданной ситуацией в целом. Это при том, что всеславовки на столе не было вовсе. Хотя, судя по Ставру и иудею, с которым они под вечер прямо-таки языками зацепились, сидя за дальним от нас концом стола, настойка могла и проскочить незаметно как-то. Старый диверсант, а, вернее, как внезапно выяснилось, два старых диверсанта под конец даже напевать там взялись что-то негромко, на два голоса. Вот уж никогда бы не подумал, что безногий черниговский нетопырь знает мотив и слова Хава Нагилы!
(Да-да, Абрам Идельзон написал Хаву Нагилу в 1918 году, но удивительно похожие хасидские напевы существовали и передавались из поколения в поколение задолго до этого).
Как рассказывал мне когда-то очень давно один взрослый военный в старлейских общевойсковых погонах, самыми первыми разведчиками были торговцы. По их следам потом, много позже, пошли проповедники. А его коллеги никогда не стеснялись пользоваться сведениями что одних, что других. Опыт, как он грустно усмехался, не пропьёшь. По лицу «старлея» было видно, что он пытался, и неоднократно. И вряд ли на радостях. А ещё было понятно, что звёздочки на его погонах ощутимо меньше тех, какие ему положено было носить. И просвет там тоже был лишний. Прав оказался засекреченный полковник, кругом прав.
Абрам по ситуации мог быть и торговцем, и проповедником, и военачальником, да не из худших. Он, оказывается, даже раввином в Эстергоме одно время подвизался, вот какого разностороннего дедушку надуло к нам на огонёк. Слушая его говорок, я понимал, что все известные по моему времени хрестоматийные персонажи взялись не на пустом месте и имели богатейшую историю. Анекдотов он знал неприлично много, и перестал стесняться рассказывать самые солёные из них, когда женщины под вечер покинули наши посиделки. Поняв, что задумка их хитроумная удалась, как говорится, на все деньги. Сам князь-батюшка и каждый из его советников и друзей выглядел гораздо, не в пример лучше того, какими были они обнаружены тогда в бане. Цепкий блеск в глазах, дружный громкий хохот — эта картина явно была выигрышнее того побоища-попоища.
Не подкачал в который раз и Глеб. Когда он начал чертить в берестяном блокноте свинцовым карандашиком какие-то маршруты, старый иудей сперва наблюдал за этим весьма скептично, поджав губы. А вот когда вокруг стрелочек и названий городов и стран стали появляться значки чисел — весь рот разинул. Да так с открытым и сидел до той поры, пока княжич не закрыл «ежедневник» и не передал его поражённому прожжённому торгашу и шпиону со словами:
— Там пометки по грузам, нужным великому князю и Руси. Если попутно твои племянники и прочая родня ещё чем-то расторгуется — не наше дело. Но за отмеченное платим вперёд золотыми всеславовыми гривнами. И вот ещё… — он с растерянным видом захлопал себя по груди, будто потеряв что-то за пазухой.
Мы с Чародеем прекрасно помнили ещё с той сцены с пьющим камерарием, как умел Глебка подводить к главному, ухватывать и не выпускать внимание. И какие знатные у него выходили финалы-кульминации. Он и на этот раз не сплоховал.
— Вот знак отцовский. По нему тебе в любом нашем гривенном остро́ге золота дадут.
— Сколько? — голос у Абрама прорезался не сразу и не до конца, но оставить такой принципиальный вопрос без внимания ему, видимо, гены не позволяли. Пусть и не открытые пока тем датчанином, запамятовал фамилию. Ну так до того тоже лет девятьсот ещё оставалось.
— А, сколь будет — столь и дадут, — отмахнулся от этого очень сложного уточнения, как от простого комара, княжич. — Тыщу, десять, сто. Ты ж не себе, ты ж для дела!
Оставшиеся зубы клацнули в седой бороде иудея, а в голове явно бились не на жизнь, а на смерть свойственная возрасту осмотрительность со свойственной породе хитроумностью. Пока вничью выходило.
— А если я с тем золотом — того? — едва ли не шёпотом спросил старый Абрам.
— Кого? — не подвёл Глебка, включив дурака. Даже глазами серо-зелёными, фамильными, раскрытыми широко, хлопнул пару раз.
— Ну, этого… Пропаду. Потеряюсь, как сверчок в золе. И не найдусь, — дрожащим от напряжения голосом пояснил торговец.
— С сотней тыщ золотом-то? Это ты хватил, деда. Приметный груз выходит, в золе с таким не притаиться. Только под лёд если. А с этим быстро у нас, даже не сомневайся. Вон, Сецех, Болеславов бывший воевода, соврать не даст. Во! — с этим звонким словом он резко развёл руки где-то на метр.
— Чего — во? — моргнул непонимающе иудей.
— Раки! С него, говорят, во-о-от такенных раков сняли, когда выудили. Трёх. Больше-то не помещалось, видать, на том, что осталось там от воеводы. Насилу по це́почке его опознали. Перстней-то уже не было тех, приметных. Пальцы-то раки сразу отъедают, первыми, — убедительно и живо, как коммивояжёр, вещал Глеб. Взахлёб, практически. Старательно не глядя на Гната, что повалился на стол и завыл от хохота, колотя по столешнице. И на Ставра, что хихикал ме́ленько, по-стариковски, утирая слёзы.
На Абрама смотреть было физически больно. В нём продолжали лютый бой опыт и национальная принадлежность. Но вторая, кажется, впервые за долгую жизнь давала сбой.
— Тебя, деда, за свой стол позвал сам великий князь Полоцкий. Ты сидишь рядом с патриархом Всея Руси и великим волхвом, среди первых людей. Если ты думаешь, что тут можно просто так взять золото и всех оставить в дураках — подумай ещё раз. Крепко подумай, — закончил сын.
В этот раз в голосе не было фальшивого энтузиазма, притворной глупости или ещё чего-то лишнего. Там вообще почти ничего не было. Да, пожалуй, он вскоре тоже выучится таким смертельно убедительным тоном вещать, каким у нас с Гнаткой, случалось, выходило. А ведь молодой же совсем. Нет, этот точно пойдёт далеко.
Крут и отец Иван совершенно одинаково выпятили нижние губы и уважительно покивали головами вверх-вниз, давая понять, что выступление княжича оценили вполне и высоко. Всю драматургию. Ловко он размотал торговца.
Чуть подпортил впечатление от премьеры Ставр.
— Ты, княжич, этого на мякине не проведёшь. Он сейчас-то, может, и натянет рожу напуганную, блеять начнёт, мол, и в мыслях не имел. Брехня — имел! — резким взмахом руки прервал безногий ещё не успевшие начаться оправдания Абрама. — Имел, и даже не делай мне невинное лицо! У ваших хуже греха нет, чем промеж чужого золота ходить, да так порожняком и выйти. Так вот, Глеб, они всегда так: сперва воют, грудь себе царапают и слёзно клянутся, а потом и вправду ни одного не сыщешь. У всех вера своя, бывает такое. Я с их племенем зарёкся дела́ иметь с той поры, как один такой, с честным лицом, нам перед битвой на ляшских землях принялся избавления от грехов продавать да святые дары со Святой земли. Нам назавтра два пути: домой или в Ирий, а этот ходит да животворящие и чудодейные реликвии предлагает. Знал же, что думать нам тогда нечем было, да и незачем. Один только наш старшина вопросом озадачился. «А сколь ещё у тебя осталось пальцев святого Христофора?». «Дюжина, храбрый воин!» — подхватился сразу торгаш. «Восемь ты продал, да дюжина осталась. Ну-ка, растолкуй-ка мне, тёмному: сколь рук-то было у святого всего?». Насовали тогда хитрому жидовину, конечно, зна-а-тно, — задумчиво, протяжно завершил Ставр свой исторический экскурс, глядя на Абрама почти любовно.