Тигр снегов. Неприкосновенная Канченджанга
Однако лагерь IX так и остался на спинах носильщиков. Было уже 11.30, когда мы наконец собрались выступить. Еще почти час ушел на то, чтобы пересечь седло и начать восхождение по снежному склону, ведущему к гребню. На ледяной стене мы увидели останки разбившегося орла. Хотя мы отнюдь не летели, приходилось напрягать все силы, чтобы нас не унесло ветром. Благодаря кислороду наша тройка шла несколько впереди остальных. За полгода до этого мы с Медведем поднимались здесь гораздо легче, хотя и с плохими кислородными аппаратами. Теперь же нам не помогали и хорошие аппараты. Ветер и мороз были слишком сильными. Защищенные тремя парами рукавиц пальцы все же утратили чувствительность. Губы, нос — все лицо становилось синим. Носильщики позади нас еле двигались. Оставалось единственно разумное — и единственно возможное — решение: повернуть обратно, и мы знали это. Однако для нас с Ламбером это было ужасное решение. Мы совершали уже вторую попытку, мечтой нашей жизни стало взять Эверест вместе, а если мы повернем теперь, выдастся ли нам еще когда-нибудь такой случай? Будь мы одни, мы, возможно, и пошли бы дальше. Я не говорю утвердительно — пошли бы или могли пойти, я говорю «возможно»; уж очень нам хотелось. Но позади нас брели обессиленные шерпы, рядом стоял Рейсс, мрачно покачивая головой. Мы остановились и простояли так некоторое время, сжавшись в комок от ветра. Не будь так холодно, что слезы замерзали на глазах, я бы, наверное, разрыдался. Я не мог глядеть на Ламбера, он — на меня. Мы молча повернули и пошли вниз.
Швейцарцы впоследствии говорили, что гора «стряхнула» нас. А уж после этого мы лишались всякой надежды на повторную попытку. В том месте, где мы сдались, метрах в трехстах над седлом, пришлось сбросить большую часть груза. На седле задержались лишь на столько, сколько было необходимо, чтобы забрать с собой Гундина (еще немного, и он замерз бы насмерть). Здесь осталось лежать около полутораста килограммов груза, заброска которого стоила нам таких трудов. Теперь ничто не имело значения — только выбраться поскорее из этого ада, лежащего так близко к небу. Это было состязание с морозом, бурей, смертью.
Ночь мы провели совершенно обессилевшие в лагере VII, где нас встретил доктор Шеваллей. На следующий день спустились до лагеря V в цирке. Никто даже не говорил о повторной попытке; думаю, среди нас не было такого, кто согласился бы подняться и на три метра вверх по горе… Мы думали лишь о том, чтобы уйти вниз, вниз, прочь от этого мороза, туда, где можно дышать, есть и спать, можно согреть руки и ноги, прогреть все кости. И мы шли вниз по цирку, по ледопаду, к леднику. После всего перенесенного нам показалось, что мы попали в жаркую Индию. Каким-то чудом никто не обморозился серьезно, никто не потерял даже пальца. А может быть, тут дело не в чуде, а в превосходном качестве нашей одежды и снаряжения. Как бы то ни было, мы все пришли вниз, кроме бедного Мингмы Дордже. Нас «стряхнули», обратили в бегство, но мы остались живы.
В Намче Базаре я вновь повидал мать и сестер. Когда туда дошла весть о смерти Мингмы Дордже, одна из моих сестер очень взволновалась за меня. Она забрала детей и поднялась до лагеря I у подножия ледопада, неся корзину вещей, которые, по ее мнению, могли мне понадобиться. Тогда я не видал ее, потому что был высоко на горе, но зато теперь от души поблагодарил.
— Увидимся в следующем году, — сказал я им, стараясь казаться веселым, хотя, конечно, не знал, что принесет мне следующий год.
В начале декабря мы шли обратно по холмам Непала. Позади остался Эверест, окутанный зимними бурями. «Сердце обливается кровью», — записал доктор Шеваллей, думая о нашей второй неудаче; и мы все ощущали то же самое. Однако к нашей грусти примешивалась, как мне кажется, и некоторая гордость, потому что мы знали — никто в подобных условиях не смог бы сделать больше того, что сделали мы. Мы продолжали шагать. Дождь лил не переставая. И тут в довершение всего я вывихнул ногу — первый «несчастный случай» за все мои экспедиции на Эверест. Остальную часть пути мне пришлось проделать, опираясь на две лыжные палки вместо костылей.
Дни напролет мы ходили мокрые до костей. Нога болела, меня лихорадило. И если Эверест все еще продолжал оставаться моей мечтой, то теперь эта мечта начинала смахивать на бред больного.
Глава шестнадцатая
Теперь или никогда
В Катманду нас встретили так, словно мы вернулись победителями, а не побежденными. Король лично вручил мне непальскую медаль Пратап Бардхак. Однако к этому времени я совсем расхворался и еле соображал, что происходит. Меня трепала малярия, поднялась высокая температура, но, главное, сказывалось напряжение двух экспедиций в один год. Как всегда, швейцарцы отнеслись ко мне с исключительным вниманием. Они доставили меня на самолете из Катманду в Патна, в Северной Индии, где я провел десять дней в больнице «Святое семейство», учрежденной американскими миссионерами-католиками.
После этого швейцарцы выехали на родину, в Европу. Остальные шерпы вернулись поездом в Дарджилинг; я остался в больнице. Порой у меня поднимался такой жар, что я бредил. Мне казалось, что я снова на Эвересте, борюсь с морозом и ветром. Потом температура спадала, и я часами лежал совершенно неподвижно, не в силах поднять руки, даже открыть глаза… «Да, — думал я, — это было чересчур. Две экспедиции. Ветер и мороз. Да еще две обязанности сразу — сирдар и восходитель. Слишком много работы, слишком много ответственности…» Я ощущал страшную слабость во всем теле. Затем снова поднималась температура.
Я вышел из больницы, потеряв семь килограммов. Когда я несколько дней спустя вернулся в Дарджилинг, родные пришли в ужас.
— Тебе надо отдохнуть теперь, — сказала Анг Ламу. — Отдыхать весь год, чтобы как следует поправиться.
И поначалу я только кивал, ничего не говоря, на большее у меня просто недоставало сил.
Между тем шел уже 1953 год. Весть о двух швейцарских экспедициях облетела весь мир, и я получал письма из многих стран с приглашением участвовать в восхождениях, намечавшихся на весну. Еще в больнице в Патна мне вручили письмо от майора Чарлза Уайли, который звал меня снова на Эверест с английской экспедицией; сам он должен был заведовать транспортировкой грузов. А затем и в Дарджилинге миссис Гендерсон из Гималайского клуба принялась уговаривать меня.
— Вы ведь часто ходили с англичанами, — настаивала она. — Они так просят именно вас.
Однако Анг Ламу возражала, а я был еще слишком слаб, слишком устал, чтобы решиться. Миссис Гендерсон вооружилась терпением, понимая мое состояние, и в течение недели посылала мне молоко и «Овальтин», чтобы я скорее восстановил свои силы.
Я отдыхал и думал. Думал о швейцарцах, о двух предпринятых ими великих усилиях, о том, как счастлив и горд я был возможностью идти на восхождение с ними. Из всех чилина-нга, с которыми мне приходилось встречаться, — а их к этому времени набралось много, — швейцарцы пришлись мне по душе больше всех. Думаю, что если они когда-нибудь приедут снова в Соло Кхумбу, вдоль дороги везде будут стоять шерпы, приветствуя их поднятыми кверху чашами с чангом. Больше всего я желал бы пойти снова на Эверест с ними, идти по заоблачным высотам с моим другом Ламбером и достичь наконец нашей цели. Однако швейцарцев ждать не приходилось. Они использовали свою возможность; в 1953 году настала очередь англичан. В случае новой неудачи непальское правительство обещало дать разрешение на 1954 год французам. Три года до следующей попытки швейцарцев, если никто не возьмет вершину до них.
А вероятность того, что вершину возьмут, была велика. Во время нашей весенней попытки мы с Ламбером подходили очень близко. При лучшем кислородном снаряжении или при более устойчивой погоде мы бы дошли. И вот теперь предстояла английская экспедиция, самая мощная, какую только можно себе представить.
