Капля яда (ЛП)
Я бросил взгляд на Миллу, желая проверить, как она, потому что она не привыкла находиться среди людей такого рода. Часть меня беспокоилась, что это заставило бы ее почувствовать себя больной, чего и следовало ожидать, но также и о том, что это заставило ее бояться этой части меня. Часть, от которой я отказывался отказываться даже ради нее. Мне пришлось укутаться в свои хаотические тенденции, чтобы не допустить этого. Но когда я посмотрел на нее, она не была похожа ни на одно из этих существ, и я догадался, что это подтвердило мне, что ей нужно быть здесь.
— Твой голос меня раздражает, давай дадим тебе что-нибудь стоящее, от чего можно подавиться, — заявил Холлис, хватая плоскогубцы со стола.
Мы с Престоном воспользовались моментом и держали его рот широко открытым. Уголок его рта красиво треснул от давления, когда Холлис впился в его заднюю часть рта. Адам закашлялся и чуть не поперхнулся, когда Холлис потянул и извивался, целую вечность дергаясь на месте. Хрустящие звуки навсегда запечатлелись в моей памяти, так же как и его сдавленные протесты, когда ему удалили коренной зуб снизу, а другой — с другой стороны.
Холлис ослабил захват, плоскогубцы зазвенели по полу каждым зубом, и он вернулся назад, выдергивая два передних зуба. Дружный смешок эхом прокатился по комнате. Черт возьми, он больше не выглядел таким красивым. Изо рта у него потекла струйка крови, он покачал головой и потер рот о свисающие руки, пытаясь найти хоть какое-то утешение.
— Напомни мне дать чаевые моему дантисту при следующем визите. Тяжелая работа, — вежливо прокомментировал Холлис. Милла подавила недоверчивый смешок.
Престон ушел, вернувшись через несколько секунд с любимым инструментом. Паяльная лампа. Интересно. Я склонил голову набок и наблюдал, как он гадал, что бы такое учинить.
Он с важным видом подошел к нему, нажимая на задвижку, когда пламя с шипением погасло. Зловещее выражение появилось на его обычно жизнерадостном лице, когда он приблизил его к своему лицу. Но выражение лица Адама — бесценно.
Это была та сторона Престона, с которой нужно было быть осторожным. Я просто надеялся, что присутствие Миллы в комнате немного закрепило его.
— Я оставлю в покое твои глаза и уши. Я хочу, чтобы ты видел, чувствовал и слышал все. Пока, — насмехался он.
Он еще раз нажал на защелку, направляя горячее пламя по всему животу и груди, его майка вплавилась в кожу, когда его крики и мольбы разнеслись по комнате, где никто не проявил к нему милосердия. Бьюсь об заклад, его жертвы умоляли, но их игнорировали. Тошнотворный запах горелой плоти проник в комнату, и я заметил, как Милла прикрыла ладонью нос и рот, чтобы заглушить его. Дориан услужливо включил вентиляцию на полную мощность, и она завертелась, унося прочь самую сильную вонь.
— Мы не хотим, чтобы он умер до того, как мы его убьем, — заявил Престон, отступая.
Он перенес паяльную лампу в другой конец комнаты.
— Это был бы ужасный позор, — сухо парировал Ронни, прислонившись к стене. Я усмехнулся.
Вместе с каждым членом команды Бета-тестирования в комнате, плюс моим отцом и Дорианом, мы запомнили каждую его жертву. По глупости с их стороны, каждое темное деяние, совершенное по отношению к жертве, заносилось в их личное дело с указанием того, как их покупатель хотел, чтобы они были обучены или сломлены. Так много развратных подробностей, каждая частичка информации о том, как замкнуть их в себе, как заставить их подчиниться, как они реагировали на методы; сексуально, эмоционально, физически. Было аморально и подло видеть отмеченные версии сотен жертв. Не все от Адама, но огромная часть пала его жертвой.
— Раздень его, — приказал я, мой тон не допускал возражений.
Хотел ли я видеть его голым? Черт возьми, нет. Было ли это необходимым злом? Определенно.
Дрю шагнул вперед и, судя по безумной улыбке на его лице, с огромным удовольствием сорвал одежду со своей кожи, особенно с тех частей, которые были прикреплены к его плоти. Затем он отрезал остальное под вопли агонии Адама.
— Мару, тринадцатилетнюю девочку, так бессердечно выпороли девятихвосткой, что шрамы на ее спине никогда полностью не заживут.
Фотографии, которые я видел с перекрещивающимися ранами на ее спине… У меня не было слов.
Я даже не собирался упоминать о сексуальном насилии над кем-либо из этих жертв, так как от этого меня чуть не стошнило. Это было справедливо и для них тоже.
Я подошел к нему сзади, и он проследил за мной взглядом. Я поднял девятихвостку, которая у нас оказалась, и со всей силы наносил удар за ударом по каждой части его спины, прокладывая свой путь вниз по его заднице и задним поверхностям ног без ограничений. Некоторое время спустя я отбросил инструмент в сторону.
— Коннор, семнадцатилетний юноша. Запертый до такой степени, что он не может даже принять элементарную человеческую потребность в душе, если только не проверит себя морально, — сказал я.
Слово взяли Холлис, Престон и Дрю. Они вытащили все, что им было нужно, и сняли его с крючка, быстро привязав тяжелыми ремнями к стулу и приподняв.
И так продолжалось. Минуты растянулись в, казалось, часы, пока мы не перебрали всех до единого человек из списка, на которых он нацелился, и каждая Сова в комнате сдала свои карты.
Адама жгли, били кнутом, резали и кололи ножом, клеймили, вводили комбинацию лекарств и ломали кости.
Он все еще едва дышал. Он был совсем не похож на себя прежнего, и это доставляло мне какое-то болезненное удовлетворение. Представьте, что вы пытаетесь оправиться от того, что мы причинили, и жить со всем этим физическим ущербом. Возможно, это была худшая участь, но мы не были готовы допустить ее повторения.
— Я полагаю, мы здесь почти закончили, — прокомментировал Дориан.
Я согласился, с меня хватит. Думаю, со всеми нами было покончено.
Эти последние несколько часов нельзя было назвать потраченными впустую; я полностью наслаждался безумием, сотворенным в присутствии всей команды. Но пришло время.
— Холлис, — заявил я, обменявшись взглядом с Престоном, с которым мы были согласны. Мы позволили бы ему покончить с этим, он был нашим лидером, нашим братом.
Холлис всегда прикрывал нам спину и поддерживал, когда мы падали. Я знал, что он боролся с огромным грузом вины из-за этой ситуации, полагая, что он должен был знать, независимо от того, сколько нас было и сколько раз мы говорили ему, что это не его вина. Я бы поспорил, что он не прислушался бы к этому совету.
Он взглянул на нас, потом на Миллу. Она сидела и смотрела, как тело мужчины, который так много отнял у нее, отключалось, его органы изо всех сил пытались сохранить ему жизнь.
Холлис вынул пистолет из кобуры, лежавшей в углу, и подошел к Адаму. Без малейших угрызений совести Холлис взвел курок и всадил пулю прямо ему в сердце, вторая пуля попала ему между глаз.
Никаких последних слов. Никакого прощания.
Милла запрокинула голову к потолку. Ее темные распущенные волосы рассыпались по спинке стула. Она глубоко вдохнула и выдохнула, как будто только что сделала самый свежий глоток воздуха в своей жизни, как будто мы навсегда сняли тяжесть с ее плеч.
Это был конец. Что более важно, это было ее истинное начало.
Глава 41
Милла
Он был мертв.
Я не чувствовала ни угрызений совести, ни вины. Я неторопливо откинулась на спинку стула, наблюдая, как его разрывали на части различными воображаемыми способами.
Люди, совершившие насилие, оборвавшее его жизнь, меня нисколько не напугали. Я ни разу не отвела взгляд, даже когда его пронзительные крики достигли крещендо, а его кровь обильно потекла по кафельному полу. Каждая Сова отомстила за меня и за всех других жертв, которые стали его добычей.
Вернувшись в тот день после жестокого конца Адама, я приняла душ, смывая зловоние смерти со своей кожи, прежде чем рискнула спуститься вниз, найти Кая и сесть, чтобы немного поболтать вместе с ним. Он продолжал болтать, а я слушала, восхищенная каждым словом, слетавшим с его губ. Я впитывала каждую мелочь о нем, наверстывая упущенное.